Статья 'Мифологические компоненты в структуре правосознания представителей юридических профессий' - журнал 'Социодинамика' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редсовет > Редакция > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Социодинамика
Правильная ссылка на статью:

Мифологические компоненты в структуре правосознания представителей юридических профессий

Алимова Юлия Николаевна

кандидат философских наук

аспирант, кафедра философии, МГИМО МИД России

119571, Россия, г. Москва, ул. Проспект Вернадского, 76, оф. 4105

Alimova Yuliya Nikolaevna

PhD in Philosophy

Postgraduate student, the department of Philosophy, Moscow State Institute of International Relations of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation

119571, Russia, g. Moscow, ul. Prospekt Vernadskogo, 76, of. 4105

ad_personam@bk.ru
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.25136/2409-7144.2019.11.31011

Дата направления статьи в редакцию:

04-10-2019


Дата публикации:

11-10-2019


Аннотация: Целью данной работы является философско-культурологический анализ отдельных категорий правосознания, входящих в арсенал современных представлений о праве как системе позитивных дескрипций и прескрипций, а также выявление иррациональных составляющих, входящих в ценностные основания отдельных правовых положений и норм. Предметом исследования явилось правосознание представителей юридических профессий, включающее «я-репрезентацию» («юрист»), а также категории «справедливости», «морали», «профессиональной состоятельности», собственно «правосознания» и «правовой культуры». Категориальный анализ перечисленных понятий показал высокую степень их мифологизации, Методом изучения этих динамических структур правосознания юриста стал компаративный анализ, основанный на динамическом подходе к пониманию ценностей, принципах историзма и научной объективности; а также метод насыщенной интерпретации. Определенной научной новизной обладает вывод (полученный в ходе проведенного анализа документов и сопоставления полученных данных с концептуализацией соответствующих понятий в трудах русских и зарубежных философов) о присутствии в указанных компонентах неустранимой мифологической составляющей, способной дезориентировать практически ориентированного специалиста. Особенностью российского правосознания служит наличие внеправовых социальных регуляторов и оперирование при оценке правонарушений понятиями «здравого смысла», «совести» и «морали», что находит отражение в различных кодексах профессиональной этики (следователя, адвоката и т.д.). Основным результатом исследования является выявление зависимости переживаний индивида, выраженных с помощью категории «справедливость», от когнитивного элемента массового правосознания. Некритическое отношение к «правовым мифам», выступающим в качестве нерушимой опоры правопорядка, может привести к нежелательным социальным последствиям, детерминировать различные формы дилеквентного и девиантного поведения, правовой нигилизм, аномию и др.; способствовать профессиональной деформации.


Ключевые слова: философия культуры, мифологизация права, правовой миф, правосознание, профессиональная этика юриста, здравый смысл, справедливость, мораль, правовая культура юриста, профессиональное юридическое образование

Abstract:  The goal of this work is the philosophical-culturological analysis of individual categories of legal consciousness comprising the arsenal of the modern representations on law as a system of positive descriptions and prescriptions; as well as the determination of irrational components that fall under the value fundamentals of individual legal provisions and norms. The subject of this research is the legal consciousness of the representatives of legal professions, including “self-representation” (lawyer),  categories of “justice”, “morality”, “professional worth”, and peculiarly “legal consciousness” and “legal culture”. Categorical analysis of the aforementioned concepts demonstrates the high level of their mythologization. The research method of these dynamic structures of legal consciousness of a lawyer became the comparative analysis, based on the dynamic approach towards understanding of values, principles of historicism and scientific objectiveness; as well as the method of saturated interpretation. The scientific novelty is defined by the acquired conclusion on the presence in the indicated components of an essential mythological element, which may disorient the practically oriented specialist. The specificity of the Russian legal consciousness serves the existence of the extralegal social regulators and operation in assessing legal violations accordant to the concepts of “common sense”, “conscience” and “morality”, which finds reflection in the various codes of professional ethics (investigator, lawyer, etc.). The main result of this work lies in identification of the dependence of emotions of an individual, expressed using the category of “justice”, on the cognitive element of mass legal consciousness. Uncritical attitude to “legal myths”, manifesting as indestructible foundation of legal order, may lead to undesirable social consequences, determine the various forms of delinquent and deviant behavior, legal nihilism, anomy , etc.; as well as result in professional deformation.



Keywords:

the legal culture of a lawyer, morality, justice, common sense, the professional ethics of a lawyer, legal awareness, legal myth, mythologization of law, philosophy of culture, professional legal education

Когда-то А. Камю написал: «Ностальгия по Единому, стремление к Абсолюту выражают сущность человеческой драмы». Человеческая драма, однако, состоит не в том, что человек способен предполагать существование чего-то, превосходящего его эмпирическое присутствие в этом мире. Драма – в том, что из самого наличия стремления к Абсолюту не следует, что жажда такого единения будет утолена [1, с. 32]. Именно эта жажда, по мнению религиозных мистиков, лежит в основе тяги человечества к священному; а по мнению многих философов – в основе тяги к познанию. Строго говоря, не так уж важно, объективируется ли при этом Абсолют; или же остается лишь допущением разума или чувства. Именно неудовлетворенность жажды Абсолюта, то, что Платоновский Сократ называл в «Пире» «эротизмом» познания, составляет основу внутреннего роста, заставляет человека превосходить самого себя, искать «своего героя», познавать окружающий мир и стремиться сделать его более совершенным. Вместе с тем, существует риск перепутать фантазию и действительность, обычного человека и героя, идеальный мир «сверхсилы» и действительные возможности и границы «наведения порядка» – не в бытии-мышлении, а в реальной жизни.

Другая проблема, понятная, пожалуй, только человеку, – конфликт должного и сущего. Идеализация действительности, стремление представить ее такой, как если бы она соответствовала Абсолюту, «поднялась» до него, – один из самых мощных рычагов саморазвития новоевропейской культуры, поиска оптимальных путей совершенствования природной и социальной действительности, один из наиболее очевидных «внешних» импульсов развития науки и техники. Преобразование социокультурной действительности в этом перечне занимает, пожалуй, самое почетное место. Прежде всего потому, что подобная цель ставить перед человеком «сверхзадачу»: являясь частью социокультурной действительности, он, чтобы преобразовать ее, должен вначале преобразовать самого себя. Решение названной «сверхзадачи» может проходить различными путями. Религиозные мистики обращаются к таким практикам, как пост и молитва, христиане стремятся помочь ближнему; философы ищут нравственного совершенствования, поэты и художники несут людям радость и трагизм в ощущении бытия; и все они опираются на путь духовного движения, основанного на личном (а это значит, не лишенном социального значения) делании.

Другой путь изменения социокультурной действительности «в лучшую сторону» – совершенствование отношений и связанных с ними институтов. Если личное совершенствование требует уединенной внутренней работы, а его результаты никогда не могут считаться окончательными, то преобразование отношений и институтов – путь объективированных побед и поражений, результаты которого могут быть закреплены как исторические победы или поражения. При этом анализ опыта поражений, возможно, дает для развития таких институтов больше, чем рапорты о победах: стремление совершенствовать общество ничего не стоит, если, сталкиваясь с трудностями, отступает, либо начинает «ломать» окружающую действительность под свои, часто очень ограниченные, представления о том, какой она должна быть. Тем ценнее жизнеспособные объективации желательных перемен, способные поддерживать по-настоящему ценные тенденции развития социальной действительности [2, с. 78]. Среди объективаций такого рода – историческое развитие права. Ни в коем случае не стремясь отразить историю развития права в полной мере, обратимся к изучению такой актуальной темы, как снятие разрыва между должным и сущим в правоотношениях за счет мифологизации некоторых категорий, составляющих основу современного правосознания и представляющих собой «мостик» между ценностными основаниями права и собственно юридическими нормами .

Актуальность обращения к данной проблематике связана с теми радикальными трансформациями, которые переживает современное право в эпоху глобальных перемен и очередных ценностных инверсий. Признавая, что конкретные параметры ценностного сознания историчны, не будем тем не менее забывать об относительной устойчивости «ценностного ядра», выступающего маркером той или иной культурной общности: при всей гибкости локальных, временных и ситуационных интерпретаций, некоторые его фрагменты последовательно выступают от лица «универсалий». Такие фрагменты обычно сохраняют способность встраиваться в контексты повседневных практик, нередко имеющих прямо противоположное содержательное наполнение, – и при этом воспринимаются в качестве «культурных констант». Важно также подчеркнуть, что ценности не являются исключительно рациональными конструкциями сознания. Немалую роль играет иррациональное содержание ценности, влияющее как на саму ценность, так и на ее выражение в различных областях культуры (в том числе, в праве).

Таким образом, стоит обратить внимание на изначально амбивалентный характер ценностей. Он существует не потому, что у любой ценности есть возможная альтернатива, «анти-ценность»; но потому, что действительное значение того или иного явления, суждения или устремления не является чем-то неизменном. Но, напротив, зависит от конкретных социокультурных практик, в которые «вписан» человек – не важно, идет ли речь об индивиде или группе.

Одной из наиболее значимых категорий в области права с древнейших времен выступает категория справедливости. Обращаясь к методу философско-культурологического анализа, попробуем рассмотреть наиболее значимые результаты трансформации данной категории в современном социуме с точки зрения поиска зависимости изменения ценностного и собственно правового содержания понятия «справедливость» от социокультурных трансформаций эпохи глобализации. Категория «справедливости» отражает широкий пласт социальных отношений, связанных с представлениями о положенном воздаянии. В религиозных культах, как и в системе наказаний и поощрений, справедливость канонизирует бытующие ожидания, надежды, сомнения и отчаяние в не меньшей (а может быть, даже большей) степени, чем рациональные представления о «должном» и «правильном». Изрядную долю иррациональных чувственных переживаний, связанных с этими надеждами и сомнениями, составляют переживания, в принципе невыразимые рационально. Другую их часть составляют эмоции, поддающиеся концептуализации и с успехом переводимые на язык позитивно либо негативно формулируемых норм («не укради!», «не завидуй!», «почитай родителей!» и т.д.). Между этими двумя пластами иррационального содержания ценностей, объективируемых в праве, находится очень подвижный слой переживаний, которые выразимы в слове, поддаются концептуализации, – но не поддаются в полной мере теоретической обработке, установлению четко выраженного логического содержания и объема. На основе этого, третьего, пласта иррационального содержания ценностей рождаются субъективные фантастические конструкции, имеющие мифологическую природу. По мнению ряда ученых, именно к этой области принадлежит категория справедливости.

Так, «справедливость судебного разбирательства» – пожалуй, самый «неискоренимый» миф любой правовой системы, истоки которого, точно подземными водами, питаются иррациональными ожиданиями субъекта права, вычерпываемыми из глубинных пластов правосознания. По этому поводу еще Р. Давид писал, что каждая правовая система отражает определенный способ понимания справедливости [3, p. 14]. Согласно позиции, обозначенной Г. Хартом (и в меньшей степени – И. Бентамом и Дж. Остином), проблематика справедливости не входит в научно-правовой дискурс, хотя она и не исключена из рационального дискурса как такового [4, с. 157-158]. Справедливость вполне обоснованно представляется иррациональной категорией правового мышления с «консенсуальным» содержанием [5; 6].

Предположим, так оно и есть. Отсюда возникает отнюдь не праздный вопрос: что в этой ситуации делать юристу (также категория современного правосознания), призванному вершить правосудие и тем самым наделенным обществом определенными нравственными обязательствами по отношению к реализации принципа справедливости? Более того. Профессиональная этика требует от юриста безупречно четкого разграничения между добром и злом – наиболее общими формами моральной оценки, разграничивающими нравственное и безнравственное [7, с. 14-16]. Ведь, несмотря на то, что предпосылкой формирования норм морали в истории культуры являются вовсе не метафизические абстракции добра и зла, а стереотипы оценки общественного сознания, в свою очередь основанные на адаптационных механизмах поведения членов устойчивых социальных групп (то есть, проще говоря, социальные нормы прямо связаны с историческими особенностями и условиями развития общества [8, с. 837]), – в своем социальном проявлении мораль выступает от лица Абсолюта (вовсе не обязательно религиозного; подобным Абсолютом может стать некая теория или, скажем, некий «класс») и требует безусловного принятия самого факта своего существования в качестве наиболее интимного механизма регуляции общественных отношений. Таким образом, современный юрист выступает не только профессиональным исполнителем в сфере правоотношений; он воспринимается обществом как «лицо» общественной добродетели. Подобно богу-трикстеру архоического эпоса, юрист наделен общественным сознанием амбивалентными свойствами. Как небезосновательно замечает профессор В.С. Глаголев, юристу симультативно приписывают как добродетели блюстителя справедливости, так и бессовестность защитника интересов правящих групп [9, с. 34]. Его фигура окружена почти мистическим ореолом, ярко отражающим процесс мифологизации права, охватившей в современном «сложном обществе» значительные группы людей.

Кастовое деление архаических и традиционных обществ, где мифологическое и правовое сознание четко не разделены [10, c. 65], предполагает отправление группой людей специализированных функций, необходимых для коллектива в целом, и ведет к образованию системы с дифференциальными характеристиками, мыслимыми как врожденные и препятствующими сочленению в пределах общества [11, с. 200-203, 213]. В этой связи любопытно проследить истоки юридической профессии в ведической Индии, где обнаруживается глубокая генетическая связь права и мифа как социальных регуляторов. Так, разделение общества на три варны в зависимости от сфер и видов деятельности их представителей повторяет трехзвенную структуру божественного мира (Митра – Варуна, Индра, двое Насатьев). В соответствии с воззрениями древних индийцев порядок, справедливость и право олицетворяет одно из верховных божеств, Митра – тот, «кто ставит людей на их истинное место» [12, с. 47]. Примечательно, что аналогично египетскому слову «ma'at», индо-иранские понятия «rtá» и «aša» обозначают космический, естественно-божественный и нравственный порядок справедливости [13, с. 16-18]. В отличие от Варуны, имеющего связь с небом и иным миром, Митра, занимающий промежуточное положение между сакральным и профанным, связан с человеческим обществом, поскольку является гарантом соблюдения установленного порядка на земле [12, с. 21-27, 115-116, с. 50-51].

В мифологии архаических и традиционных обществ архетипический образмифического культурного героя нивелирует разрыв между сферой сакрального и социальной средой обитания людей. Особый интерес представляет «вплетение» мифологемы героя в социальную структуру посредством института шаманизма. Шаман, служа «сосудом» воли могущественных внешних сил и идентифицируя себя с ними, выступает как социальный деятель, возлагая на себя функции медиатора [14, с. 34-38]. Вместе с тем невозможно отрицать тот факт, что некоторое подобие описанных архаических структур со свойственными им нормами (чье происхождение приписывают богам),сохранятся и в культурных слоях современного общества, успешно «мимикрируя» к новым политико-правовым условиям. Современный юрист, подобно шаману доисторических времен, оказывается «крайним» на пути «божественной справедливости» к неполноте ее земных осуществлений. «Культурный герой нашего времени», работник органов правопорядка наделяется массовым сознанием невиданной хтонической силой, служа как бы гарантом осуществления справедливости на земле. Чтобы понять условный характер навязанной обществом мифологемы, достаточно вспомнить тот онтолого-исторический «зазор», который существовал между образом «дядя Стёпы – милиционера», созданным С. Михалковым в далеком 1935 году, и реальными заботами органов в указанное время. С этой точки зрения, юрист – во многом кэмпбелловский герой, который услышав зов призвания и разорвав связь с личностными ограничениями, надеждами и сожалениями, своими образцовыми поступками повторяет деяния богов и мифических героев и становится обезличенным орудием справедливости [15, с. 149-152]. И хотя в качестве одной из непременных особенностей профессиональной пригодности и профессиональной состоятельности юриста по сей день считается способность к социально-ориентированному неэгоистическому поведению, разведение мифа о справедливости, мифа о культурном герое, м и собственно деятельность профессионального юриста в современном обществе совершенно необходимо.

Для уточнения интерпретационной модели, приемлемой для демифологизации образа работника правоохранительных органов, необходимо определиться с тем, какую роль играет в обществе правосознание, каким образом оно связано с массовым сознанием и что может сделать с импульсами, идущими от него.

Согласно классическим определениям, правосознание представляет собой субъективное отражение индивидом правовой действительности в форме юридических знаний и оценочных отношений к праву и его реализации, в форме правовых установок и ценностных ориентаций, регулирующих поведение лиц в юридически значимых ситуациях [16, с. 303]. Правосознание – не абстракция, оно всегда конкретно, то есть принадлежит какой-то социальной группе, большой или малой. Специфика российского правосознания прослеживается в наличии внеправовых – в частности, традиционно-бытовых и нравственно-религиозных – регуляторов социальной жизни; а также в оперировании при оценке правонарушений такими понятиями, как «здравый смысл», «совесть», «мораль» и др. Эти особенности коренятся в представлениях восточных славян, где право – это путь к правде и справедливости: рассудить по праву – значит «рассудить по справедливости», поступить по праву – следовательно, «сделать по совести» [17, с. 33-34]. В этой связи отнюдь не случайно, что законодательство Российской Федерации в отношении представителей юридических профессий четко формулирует требования с ярко выраженной нравственно-оценочной окраской. Так статья 1 Закона РФ «О статусе судей в Российской Федерации» гласит: «Судьи независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и закону. В своей деятельности по осуществлению правосудия они никому не подотчетны»; в статье 3 особо оговаривается: «Судья при исполнении своих полномочий, а также во внеслужебных отношениях должен избегать всего, что могло бы умалить авторитет судебной власти, достоинство судьи или вызвать сомнение в его объективности, справедливости и беспристрастности»; а приведенная в статье 8 «Присяга судьи» звучит как: «Торжественно клянусь честно и добросовестно исполнять свои обязанности, осуществлять правосудие, подчиняясь только закону, быть беспристрастным и справедливым, как велят мне долг судьи и моя совесть» [18]. Примечательна также «Присяга сотрудника Следственного комитета Российской Федерации», в которой обозначено, что посвящая себя служению России и закону, сотрудник Следственного комитета, среди прочего, клянется: «непримиримо бороться с любыми нарушениями закона, кто бы их ни совершил, и добиваться высокой эффективности и беспристрастности предварительного расследования», «...соблюдать объективность и справедливость при решении судеб людей», «...дорожить своей профессиональной честью, быть образцом неподкупности, моральной чистоты, скромности...» [19, статья 19]. К гражданским служащим органов прокуратуры Кодексом этики предъявляются особые этические нормы служебного поведения, как например, требование того, чтобы служащий был «образцом добропорядочности и честности...» [20, статья 24]. В Федеральном законе «О полиции» этические нормы профессионально корректного поведения частично приведены в главе «Принципы деятельности полиции», где, в частности, статья 7 устанавливает, что сотрудник полиции «...как в служебное, так и во внеслужебное время должен воздерживаться от любых действий, которые могут вызвать сомнение в его беспристрастности или нанести ущерб авторитету полиции», а в статье 9 указывается, что «полиция при осуществлении своей деятельности стремится обеспечивать общественное доверие к себе и поддержку граждан», и что «общественное мнение является одним из основных критериев официальной оценки деятельности полиции...» [21]. Примечательна и «Присяга адвоката», приведенная в статье 13 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации»: «Торжественно клянусь честно и добросовестно исполнять обязанности адвоката, защищать права, свободы и интересы доверителей, руководствуясь Конституцией Российской Федерации, законом и кодексом профессиональной этики адвоката» [22]. А статья 4 Кодекса профессиональной этики адвоката гласит: «Адвокат при всех обстоятельствах должен сохранять честь и достоинство, присущие его профессии» [23]. Среди принципов профессиональной этики нотариуса, среди прочего, приводятся требования: «исполняй свой служебный долг надлежащим образом», «воздавай должное Правде», «советуйся с Честью», «руководствуйся Справедливостью», «работай с Достоинством», «исполняй обязанности нотариуса в соответствии с законом и совестью», «руководствуйся гуманностью и уважением к человеку» [24, глава 2].

Сходные оценочные суждения находят свое отражение в текстах психолого-психиатрических экспертиз, обвинительных заключений при оценке личности обвиняемого, в формулировках судебных приговоров и т.д. Из анализа вышеперечисленных и иных нормативно-правовых и нормативных актов можно сделать вывод о том, что, согласно нормативным документам и должностным инструкциям, деятельность юриста должна характеризоваться нравственно мотивированными целенаправленными действиями по реализации принципа справедливости. Понятие профессионального долга при такой интерпретации приобретает надличностный характер, а сам юрист, опять же, наделяется полномочиями, выходящими за рамки возможностей рядового человеческого существа.

Итак, одной из ключевых категорий правосознания неожиданно обозначила себя категория морали (этика и нравственность в данном контексте будут калькой этого русского слова). Обратим внимание: в русской философской мысли нравственность определяется как «абсолютный закон», «абсолютное предписание совести», «предписание делать добро, действовать на пользу ближних», не уничтожая, что важно, «свободного, внутреннего изволения» индивида [25, с. 24, 32]. Однако при сопоставлении этих характеристик с моральными нормативами, рекомендованными к исполнению сотрудникам органов правопорядка, обнаруживается, что в трактовке понимания этики как «практической философии» нравственное отношение человека к собственному призванию проецируется в область нормативных предписаний различных кодексов профессиональной этики [26, с. 4-5].

Таким образом формируется парадокс самоидентификации юриста: ведь если нормативное предписание подразумевает принуждение к исполнению, то этическая система не снабжена подобными механизмами реализации своих постулатов, – напротив, она их отвергает. Значительно большим реализмом отличается подход, согласно которому профессиональная этика юриста носит ситуативный характер, обусловленный конфликтом и возникшей в связи с ним дилеммой морального выбора, имеет свое выражение в форме этических кодексов и зачастую снабжена разветвленной инфраструктурой, ядром которой могут служить различные этические комитеты – своего рода «третейские суды» при разрешении этических проблем в профессиональной сфере. Причинами принятия этических кодексов служат многие факторы: во-первых, невозможность действующего законодательства охватить своим регулированием все нюансы профессиональной деятельности; во-вторых, стремление законодателя минимизировать свое вторжение в нравственно-этическую сферу общества; в-третьих, ограничение субъективного усмотрения представителей той или иной профессии в целях предотвращения злоупотреблений [27, с. 40-41] и т.д.

Но если невозможно создать однозначно работающую категориальную шкалу [28], по которой можно было бы оценить профессиональную пригодность и результативность работы юриста, какие методы могли бы помочь в решении этих вопросов? В поисках ответа на поставленный вопрос имеет смысл обратиться к такой категории, как «правовая культура».

Оценка правовой культуры в целом состоит, по мнению А. А. Малиновского, «в «измерении» права, законности, правопорядка, правоотношений, механизма правового регулирования путем сопоставления с соответствующими правовыми ценностями» [29, с. 472]. Вместе с тем, правовая культура связана с социокультурным контекстом и не может восприниматься в качестве неизменного целого, – не только в силу субъективности отдельных актов восприятия права как культурного феномена, но и в силу известного динамизма и высокой степени сложности самого феномена права. Поэтому оценка деятельности практикующего юриста невозможна без анализа потребностно-смысловых и ценностно-мотивационных элементов сознания и поведения личности, актуализирующихся в типичных для данной профессии ситуациях [30; 31, 32].

И, разумеется, процессы раскрытия этих элементов не сводятся к сугубо рациональному выстраиванию некоторой профессионально обоснованной модели, отражающей предпочтения правоприменителя. В качестве наглядной иллюстрации сказанного можно привести деятельность сотрудников правоохранительных органов по раскрытию и расследованию преступления. Поскольку любое преступление составляет собой построенную по причинно-следственным связям композицию, при установлении одного элемента которой может быть получена информация о другом элементе и т.д. Этот процесс больше напоминает интуитивное высекание скульптуры из камня, в котором она «заключена», нежели технологиб собирания пазлов. Не случайно подобную деятельность справедливо сравнивают с искусством [33, с. 3], требующим реализацию творческого потенциала с применением широкого арсенала вспомогательных средств, тактических приемов и логико-сенсорных методов. При этом нельзя не учитывать, что порой для раскрытия преступления инструментария формальной логики бывает недостаточно, и тогда к приведенному в тупик рассудочными логическими приемами процессу доказывания подключается интуиция . Которая, в свою очередь, предполагает наличие не только логики и здравого смысла, но также воображения и даже фантазии; способности отстраниться от укоренившихся в сознании стереотипов и посмотреть на мир «другими глазами». Иными словами, готовности вступить на путь философского рассуждения, утверждающего ограниченность разума не для того, чтобы от него отказаться, но для того, чтобы дать ему больший простор. Ведь, как известно, «процесс переработки информации опирается на интуитивно принимаемые допущения, которые обосновывают для субъекта когниции осмысленность и оправданность любых утверждений и смысловых конструкций» [34, с. 868]. Аналогичным механизмом передачи и усвоения навыков являются и «следственные» суеверия – вроде негласного запрета подшивать дела белыми нитками, – в которых в форме поговорок и пословиц звучат отголоски обычного права.

Вывод. Тем не менее, насколько корректно требовать справедливости от пусть и наделенного полномочиями по «решению судеб людей», но все-таки человека? Ведь в процессе отправления правосудия никто не отменял пресловутый «человеческий фактор», а возложенная на юриста (в особенности правоприменителя) ответственность создает определенную напряженность, накладывающую на личность юриста тень возможной профессиональной деформации как на личном, так и на непосредственно профессиональном поприще. В свою очередь, при отсутствии устойчивой гуманистической мотивации (регулятивный принцип справедливости) и достаточных средств профилактики (переключение «ценностных регисторв», возможность посмотреть на себя (со стороны») подобные деформации могут привести даже самого преданного представителя юридической профессии к различным формам дилеквентного и девиантного поведения, правового нигилизма, аномии и др.

К тому же, как уже отмечалось, справедливость судебного разбирательства осуществляется на практике в условиях формального непризнания судебной практики источником права и фрагментарности судебной доктрины, которая проникает в содержание множества источников права (в том числе, в правосознание судей, в правовую идеологию и правовые позиции суда, в формы позитивного права, в правоприменительную практику и т.д. [35, с. 83]). Когда представитель юридической профессии действует по наитию, загоняя «живые» и динамично развивающиеся правоотношения под единообразный шаблон, ориентир должного поведения неумолимо «вымывается» из права, превращая его в набор манипулятивных технологий по защите интересов правящих элит. Поэтому неудивительно, что нередко на практике существует глубокий разрыв между продекламированными в законе «морально-нравственными нормами» профессиональной этики и идущим им вразрез личным опытом юриста, первоначальные ценностные установки которого подверглись существенной деформации.

По мнению русского философа И. А. Ильина, признание права заключается в том, что человек, объективно оценив его значение, «добровольно вменяет себе в обязанность соблюдение его правил и воспитывает в этом направлении не только свои сознательные решения, но и свои непосредственные, инстинктивные хотения и порывы» [36, с. 181-182]. Возможно ли это, не прибегая к уловкам разума тех, кто «...живет не для самой жизни, а ради какой-нибудь великой идеи, превосходящей и возвышающей жизнь, наделяющей ее смыслом и предающей ее» [1, с. 27]? Отведение нормативной морали кодексов роли ценностного лекала качества профессиональной деятельности юриста является, по сути, аналогичной фикцией: расплывчатое указание на основные принципы и на общее направление развития нравственной жизни общества само по себе не может стать предметом практического воплощения, но всегда будет требовать сопутствующих инструкций, либо – особых «правовых мифов», истолкование которых надежно вписано в систему социально одобряемых моделей общественно полезного поведения. Получивших таким образом легитимацию в общественном сознании, «правовой миф» ввиду присущей ему имплицитной нормативности, насыщает мотивационные механизмы массового и индивидуального правосознания энергией уверенности в оправданности государственного вмешательства в любые формы социально значимого поведения, выступая в качестве опоры существующего правопорядка. В установке безоговорочно верить в конвенциональные и вместе с тем динамично меняющиеся «ценности права» наглядным образом проявляется то, как именно мифологический потенциал вписывается в структуры правосознания и, как следствие, в ткань нормативно-правового материала, влияя на качество интерпретации и создания правовых норм, а также на их соответствие потребностям общества. Поэтому возвращение «логоса» в «пространство мифа» в условиях потери доверия к праву как социальному институту видится вполне закономерным, а не случайным явлением [см. 37].

Сказанное не означает отказа от этической стороны профессиональной деятельности юриста. Подобная оценка формально не выходит за пределы правового поля, поскольку в определении права в «свернутом» виде заключены множественные смыслы. Каждый юрист, приступая к осуществлению профессиональной деятельности, так или иначе задается вопросами о возможностях и границах своего поведения, определяет для себя границы допустимого с точки зрения тех нравственных запретов, которые определяют «лицо» современного ему общества. Однако правосознание юриста невозможно просто «наполнить» некоторым набором ценностных лекал, на соответствие которых ему предстоит проверять себя и других. Подвижное поле интерпретации, необходимое для реализации однозначно установленных правил в контексте жизнеспособных профессионально обоснованных решений, требует активного различения ценностных ориентиров (должного), реальной жизни (сущего), – и тех способов, которыми (прежде всего) недопустимо добиваться желаемого. Этой цели, как известно, служит юридическое образование, в задачи которой входит формирование и обогащение соответствующей правовой культуры, которая не только служит потенциальным объектом всемирного правокультурного обмена, но и особым ограничителем от инокультурного влияния путем неоправданной рецепции зарубежного правового опыта [29, 38]. К счастью, в передовых юридических вузах страны проводится значительная работа по созданию программ, подготовке учебников и других учебно-методических материалов с учетом позиций различных философско-правовых школ (в том числе, на макро- и микросопоставительном уровне) [39, с. 162-163].

Итак, в результате рассмотрения основных «мифологем», составляющих концептуальный каркас правосознания современного юриста («я-репрезентация», «справедливость», «мораль», «профессиональная состоятельность», «правосознание» и «правовая культура») были получены содержательные модели иррациональной составляющей каждого из этих понятий. В них концептуализированы переживания, охватывющие широкий спектр иррационального содержания общественного и личного сознания, проецирующего ценности (как предпочтение блага/приятного и избегание «зла»/неприятного) социально адаптивного поведения на их рациональную кодификацию: вначале – в качестве норм морали, затем – в качестве норм права. Упорядочивающий характер современного образования позволяет установить специфику мифологического содержания подобных норм, а философско-культурологический анализ – определить степень, в которой эти нормы-регуляторы могут влиять на поведение правоохранителя, создавая возможности профилактики профессионального выгорания и профессиональной деформации.

Библиография
1.
Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М.: Политиздат, 1990. 415 с.
2.
Воденко К.В., Овчаренко Д.Л., Стукалова Е.В. Ценностно-культурная матрица: теоретический конструкт и социальная реальность // Гуманитарий Юга России. 2017. Т. 6. № 6. С. 78-86.
3.
David R. The Methods of Unification // American Journal of Comparative Law. 1968. Vol. 16. P. 13-27.
4.
Варламова Н.В. Юридический позитивизм и права человека // Общественные науки и современность. 2008. № 1. С. 156-166.
5.
Калинина Е.Ю. Справедливость в контексте мифологии правосознания // Вестник Волжского университета им. В.Н. Татищева. 2014. № 1. С. 62-69.
6.
Головкин Р.Б. Правовое регулирование: легенды и действительность // Социально-политические науки. 2012. № 2. С. 60-64.
7.
Кобликов А.С. Юридическая этика. Учебник для вузов. М.: Издательство НОРМА, 2000. 168 с.
8.
Новгородцев П.И. Мораль и познание // Вопросы философии и психологии. 1902. Кн. 64 (IV). С. 824-838.
9.
Глаголев В.С. Правовая культура в системе национальных ценностей // Право и управление. XXI век. 2015. № 4. С. 33-38.
10.
Сарыглар Н.С. Связь мифологического и правового сознания // Молодой ученый. 2011. № 5. Т. 2. С. 64-66.
11.
Леви-Стросс К. Первобытное мышление / Пер., вступ. ст. и прим. А.Б. Островского. М.: Республика, 1994. 384 с.
12.
Дюмезиль Ж. Верховные боги индоевропейцев / Пер. с франц. Т.В. Цивьян. М.: Наука, 1986. 234 с.
13.
История политических и правовых учений. Учебник для вузов. Изд. 2-е, стереотип. / Под общ. ред. В.С. Нерсесянца. М.: Издательская группа НОРМА–ИНФРА, 1998. 736 с.
14.
Нам Е.В. О некоторых истоках шаманского мировоззрения (культурный герой шаман) // Вестник Томского государственного университета. Общенаучный периодический журнал. 2012. № 358. С. 34-38.
15.
Кэмпбелл Д. Тысячеликий герой = The Hero with thousand faces / Пер. с англ. А.П. Хомик. К., М.: Ваклер; Рефл-бук; АСТ, 1997. 384 с.
16.
Гранат Н.Л. Правосознание и правовое воспитание // Общая теория государства и права. Академ. курс. Т. 3 / Под ред. М.Н. Марченко. М., 2001. 528 с.
17.
Гирько А.А. Идеи правосознания и характерные черты российского менталитета // Актуальные проблемы социогуманитарного знания: Сборник научных трудов. Вып. ХV. Ч.1. М.: «Век книги – 3», 2006. С. 33-34.
18.
Закон РФ от 26.06.1992 № 3132-1 (с изм. от 19.02.2018) «О статусе судей в Российской Федерации» // КонсультантПлюс. Версия Проф [Электронный ресурс].
19.
Федеральный закон от 28 декабря 2010 г. № 403-ФЗ (с изм. от 31.12.2017) «О Следственном комитете Российской Федерации» // КонсультантПлюс. Версия Проф [Электронный ресурс].
20.
Приказ Генеральной прокуратуры РФ от 25 марта 2011 г. № 79 «Об утверждении Кодекса этики и служебного поведения федерального государственного гражданского служащего органов прокуратуры Российской Федерации» // КонсультантПлюс. Версия Проф [Электронный ресурс].
21.
Федеральный закон «О полиции» от 07.02.2011 №3-ФЗ (с изм. от 30.01.2018) // КонсультантПлюс. Версия Проф [Электронный ресурс].
22.
Федеральный закон от 31.05.2002 № 63-ФЗ (с изм. от 29.07.2017) «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» // КонсультантПлюс. Версия Проф [Электронный ресурс].
23.
Кодекс профессиональной этики адвоката (прин. Всероссийским съездом адвокатов 31.01.2003) // КонсультантПлюс. Версия Проф [Электронный ресурс].
24.
Кодекс профессиональной этики нотариусов в Российской Федерации» (прин. Решением Собрания представителей нотариальных палат субъектов Российской Федерации (протокол от 16 ноября 2015 г. № 33), утв. Минюстом России 19.01.2016) // КонсультантПлюс. Версия Проф [Электронный ресурс].
25.
Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. Ч.3. Политика. М.: Типогр. т-ва Кушнеров и Ко, 1898. 558 с.
26.
Силантьева М.В. Философия права в глобализирующемся мире: образовательный проект и общественный заказ // Право и управление. XXI век. 2011. № 3 (20). С. 3-12.
27.
Малиновский А.А. Кодекс профессиональной этики: понятие и юридическое значение // Журнал российского права. 2008. № 4. С. 39-44.
28.
Силантьева М.В. Аксиологическая призма в социогуманитарном знании: проблемы и решения // Наука без границ-2: инсайты и вызовы. Филозофски факултет Универзитета у Приштини, 2018 Краљево: Graficolor. Косовска Митровица, 2018. С. 57-70.
29.
Малиновский А.А. Правовая культура и юридическое образование // Административное и финансовое право: ежегодник Центра публично-правовых исследований. Т. 1. 2006. С. 467-492.
30.
Осинцева А.В. Мотивация сотрудников органов внутренних дел в профессиональных ситуациях, связанных с личностным выбором // Научно-методический электронный журнал «Концепт». 2014. № S15. С. 51–55. [Электронный ресурс] / Режим доступа: URL: http://e-koncept.ru/2014/14697.htm.
31.
Воденко К.В., Буркина Л.С. Креативность и творчество в структуре социокультурных процессов: девиантное самоутверждение личности в эпоху массовой культуры // Социально-гуманитарные знания. 2014. № 11. С. 94-100.
32.
Силантьева М.В. Роль мифа в актуальных идентификационных программах: изучение процессов ремифологизации права в научно-образовательном пространстве современной России // Право и управление. XXI век. 2018. № 4 (49). С. 12-20.
33.
Настольная книга следователя / под общ. ред. Г.Н. Сафонова. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1949. 879 с.
34.
Смирнов А.В. Коллективное когнитивное бессознательное и его функции в логике, языке и культуре // Вестник Российской Академии Наук. 2017. Том 87. № 10. С. 867-878.
35.
Бошно С.В. Доктринальные и другие нетрадиционные формы права // Журнал российского права. 2003. № 1. С. 82-91.
36.
Ильин И.А. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 4. М.: Русская книга, 1994. 620 с.
37.
Легойда В.Р. «Доверие к праву» как культурфилософская проблема: к вопросу об источниках и основаниях формальных социальных регуляторов // Концепт: философия, религия, культура. 2017. № 4 (4). С. 25-32.
38.
Волков Ю.Г., Дегтярев А.К., Воденко К.В. Имплементации зарубежных моделей ценностной политики в сфере межэтнических отношений в России: оценка возможностей // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 1: Регионоведение: философия, история, социология, юриспруденция, политология, культурология. 2017. № 4 (209). С. 161-169.
39.
Толстопятенко Г.П. Правовые школы МГИМО // Вестник МГИМО-Университета. 2014. № 5. С. 159-170.
References (transliterated)
1.
Kamyu A. Buntuyushchii chelovek. Filosofiya. Politika. Iskusstvo. M.: Politizdat, 1990. 415 s.
2.
Vodenko K.V., Ovcharenko D.L., Stukalova E.V. Tsennostno-kul'turnaya matritsa: teoreticheskii konstrukt i sotsial'naya real'nost' // Gumanitarii Yuga Rossii. 2017. T. 6. № 6. S. 78-86.
3.
David R. The Methods of Unification // American Journal of Comparative Law. 1968. Vol. 16. P. 13-27.
4.
Varlamova N.V. Yuridicheskii pozitivizm i prava cheloveka // Obshchestvennye nauki i sovremennost'. 2008. № 1. S. 156-166.
5.
Kalinina E.Yu. Spravedlivost' v kontekste mifologii pravosoznaniya // Vestnik Volzhskogo universiteta im. V.N. Tatishcheva. 2014. № 1. S. 62-69.
6.
Golovkin R.B. Pravovoe regulirovanie: legendy i deistvitel'nost' // Sotsial'no-politicheskie nauki. 2012. № 2. S. 60-64.
7.
Koblikov A.S. Yuridicheskaya etika. Uchebnik dlya vuzov. M.: Izdatel'stvo NORMA, 2000. 168 s.
8.
Novgorodtsev P.I. Moral' i poznanie // Voprosy filosofii i psikhologii. 1902. Kn. 64 (IV). S. 824-838.
9.
Glagolev V.S. Pravovaya kul'tura v sisteme natsional'nykh tsennostei // Pravo i upravlenie. XXI vek. 2015. № 4. S. 33-38.
10.
Saryglar N.S. Svyaz' mifologicheskogo i pravovogo soznaniya // Molodoi uchenyi. 2011. № 5. T. 2. S. 64-66.
11.
Levi-Stross K. Pervobytnoe myshlenie / Per., vstup. st. i prim. A.B. Ostrovskogo. M.: Respublika, 1994. 384 s.
12.
Dyumezil' Zh. Verkhovnye bogi indoevropeitsev / Per. s frants. T.V. Tsiv'yan. M.: Nauka, 1986. 234 s.
13.
Istoriya politicheskikh i pravovykh uchenii. Uchebnik dlya vuzov. Izd. 2-e, stereotip. / Pod obshch. red. V.S. Nersesyantsa. M.: Izdatel'skaya gruppa NORMA–INFRA, 1998. 736 s.
14.
Nam E.V. O nekotorykh istokakh shamanskogo mirovozzreniya (kul'turnyi geroi shaman) // Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta. Obshchenauchnyi periodicheskii zhurnal. 2012. № 358. S. 34-38.
15.
Kempbell D. Tysyachelikii geroi = The Hero with thousand faces / Per. s angl. A.P. Khomik. K., M.: Vakler; Refl-buk; AST, 1997. 384 s.
16.
Granat N.L. Pravosoznanie i pravovoe vospitanie // Obshchaya teoriya gosudarstva i prava. Akadem. kurs. T. 3 / Pod red. M.N. Marchenko. M., 2001. 528 s.
17.
Gir'ko A.A. Idei pravosoznaniya i kharakternye cherty rossiiskogo mentaliteta // Aktual'nye problemy sotsiogumanitarnogo znaniya: Sbornik nauchnykh trudov. Vyp. KhV. Ch.1. M.: «Vek knigi – 3», 2006. S. 33-34.
18.
Zakon RF ot 26.06.1992 № 3132-1 (s izm. ot 19.02.2018) «O statuse sudei v Rossiiskoi Federatsii» // Konsul'tantPlyus. Versiya Prof [Elektronnyi resurs].
19.
Federal'nyi zakon ot 28 dekabrya 2010 g. № 403-FZ (s izm. ot 31.12.2017) «O Sledstvennom komitete Rossiiskoi Federatsii» // Konsul'tantPlyus. Versiya Prof [Elektronnyi resurs].
20.
Prikaz General'noi prokuratury RF ot 25 marta 2011 g. № 79 «Ob utverzhdenii Kodeksa etiki i sluzhebnogo povedeniya federal'nogo gosudarstvennogo grazhdanskogo sluzhashchego organov prokuratury Rossiiskoi Federatsii» // Konsul'tantPlyus. Versiya Prof [Elektronnyi resurs].
21.
Federal'nyi zakon «O politsii» ot 07.02.2011 №3-FZ (s izm. ot 30.01.2018) // Konsul'tantPlyus. Versiya Prof [Elektronnyi resurs].
22.
Federal'nyi zakon ot 31.05.2002 № 63-FZ (s izm. ot 29.07.2017) «Ob advokatskoi deyatel'nosti i advokature v Rossiiskoi Federatsii» // Konsul'tantPlyus. Versiya Prof [Elektronnyi resurs].
23.
Kodeks professional'noi etiki advokata (prin. Vserossiiskim s''ezdom advokatov 31.01.2003) // Konsul'tantPlyus. Versiya Prof [Elektronnyi resurs].
24.
Kodeks professional'noi etiki notariusov v Rossiiskoi Federatsii» (prin. Resheniem Sobraniya predstavitelei notarial'nykh palat sub''ektov Rossiiskoi Federatsii (protokol ot 16 noyabrya 2015 g. № 33), utv. Minyustom Rossii 19.01.2016) // Konsul'tantPlyus. Versiya Prof [Elektronnyi resurs].
25.
Chicherin B.N. Kurs gosudarstvennoi nauki. Ch.3. Politika. M.: Tipogr. t-va Kushnerov i Ko, 1898. 558 s.
26.
Silant'eva M.V. Filosofiya prava v globaliziruyushchemsya mire: obrazovatel'nyi proekt i obshchestvennyi zakaz // Pravo i upravlenie. XXI vek. 2011. № 3 (20). S. 3-12.
27.
Malinovskii A.A. Kodeks professional'noi etiki: ponyatie i yuridicheskoe znachenie // Zhurnal rossiiskogo prava. 2008. № 4. S. 39-44.
28.
Silant'eva M.V. Aksiologicheskaya prizma v sotsiogumanitarnom znanii: problemy i resheniya // Nauka bez granits-2: insaity i vyzovy. Filozofski fakultet Univerziteta u Prishtini, 2018 Kraљevo: Graficolor. Kosovska Mitrovitsa, 2018. S. 57-70.
29.
Malinovskii A.A. Pravovaya kul'tura i yuridicheskoe obrazovanie // Administrativnoe i finansovoe pravo: ezhegodnik Tsentra publichno-pravovykh issledovanii. T. 1. 2006. S. 467-492.
30.
Osintseva A.V. Motivatsiya sotrudnikov organov vnutrennikh del v professional'nykh situatsiyakh, svyazannykh s lichnostnym vyborom // Nauchno-metodicheskii elektronnyi zhurnal «Kontsept». 2014. № S15. S. 51–55. [Elektronnyi resurs] / Rezhim dostupa: URL: http://e-koncept.ru/2014/14697.htm.
31.
Vodenko K.V., Burkina L.S. Kreativnost' i tvorchestvo v strukture sotsiokul'turnykh protsessov: deviantnoe samoutverzhdenie lichnosti v epokhu massovoi kul'tury // Sotsial'no-gumanitarnye znaniya. 2014. № 11. S. 94-100.
32.
Silant'eva M.V. Rol' mifa v aktual'nykh identifikatsionnykh programmakh: izuchenie protsessov remifologizatsii prava v nauchno-obrazovatel'nom prostranstve sovremennoi Rossii // Pravo i upravlenie. XXI vek. 2018. № 4 (49). S. 12-20.
33.
Nastol'naya kniga sledovatelya / pod obshch. red. G.N. Safonova. M.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo yuridicheskoi literatury, 1949. 879 s.
34.
Smirnov A.V. Kollektivnoe kognitivnoe bessoznatel'noe i ego funktsii v logike, yazyke i kul'ture // Vestnik Rossiiskoi Akademii Nauk. 2017. Tom 87. № 10. S. 867-878.
35.
Boshno S.V. Doktrinal'nye i drugie netraditsionnye formy prava // Zhurnal rossiiskogo prava. 2003. № 1. S. 82-91.
36.
Il'in I.A. Sobranie sochinenii v 10 tomakh. T. 4. M.: Russkaya kniga, 1994. 620 s.
37.
Legoida V.R. «Doverie k pravu» kak kul'turfilosofskaya problema: k voprosu ob istochnikakh i osnovaniyakh formal'nykh sotsial'nykh regulyatorov // Kontsept: filosofiya, religiya, kul'tura. 2017. № 4 (4). S. 25-32.
38.
Volkov Yu.G., Degtyarev A.K., Vodenko K.V. Implementatsii zarubezhnykh modelei tsennostnoi politiki v sfere mezhetnicheskikh otnoshenii v Rossii: otsenka vozmozhnostei // Vestnik Adygeiskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya 1: Regionovedenie: filosofiya, istoriya, sotsiologiya, yurisprudentsiya, politologiya, kul'turologiya. 2017. № 4 (209). S. 161-169.
39.
Tolstopyatenko G.P. Pravovye shkoly MGIMO // Vestnik MGIMO-Universiteta. 2014. № 5. S. 159-170.

Результаты процедуры рецензирования статьи

В связи с политикой двойного слепого рецензирования личность рецензента не раскрывается.
Со списком рецензентов издательства можно ознакомиться здесь.

В журнал «Социодинамика» автор представил статью, в которой поднимается вопрос об исследовании мифологических компонентов в структуре правосознания представителей юридических профессий.
Следует признать, что данный вопрос актуален для междисциплинарного исследования с привлечением таких научных сфер, как философия, социология, юриспруденция, антропология и других; это позволяет рассчитывать на комплексные данные, которые могут быть применены в теории и практике различных научных областей и знаний. Вместе с тем от автора потребуется сказать обоснованное новое слово в указанном направлении исследования. Допускаю, что в рамках социогуманитарного знания могут быть получены любопытные результаты, заслуживающие внимания.
При этом автор материала берет за основу для своих рассуждений, в частности, конфликт должного и сущего. При этом отмечает, что идеализация действительности, стремление представить ее такой, как если бы она соответствовала Абсолюту, «поднялась» до него, – один из самых мощных рычагов саморазвития новоевропейской культуры, поиска оптимальных путей совершенствования природной и социальной действительности, один из наиболее очевидных «внешних» импульсов развития науки и техники. Преобразование социокультурной действительности в этом перечне занимает, пожалуй, самое почетное место. Прежде всего потому, что подобная цель ставить перед человеком «сверхзадачу»: являясь частью социокультурной действительности, он, чтобы преобразовать ее, должен вначале преобразовать самого себя.
Автором статьи формулируются основные положения мифологизации права. При этом отмечается, что среди объективаций такого рода – историческое развитие права. Ни в коем случае не стремясь отразить историю развития права в полной мере, обратимся к изучению такой актуальной темы, как снятие разрыва между должным и сущим в правоотношениях за счет мифологизации некоторых категорий, составляющих основу современного правосознания и представляющих собой «мостик» между ценностными основаниями права и собственно юридическими нормами.
В чем же с точки зрения автора рецензируемого материала заключается актуальность проблемы? Актуальность обращения к данной проблематике связана с теми радикальными трансформациями, которые переживает современное право в эпоху глобальных перемен и очередных ценностных инверсий. Признавая, что конкретные параметры ценностного сознания историчны, не будем тем не менее забывать об относительной устойчивости «ценностного ядра», выступающего маркером той или иной культурной общности: при всей гибкости локальных, временных и ситуационных интерпретаций, некоторые его фрагменты последовательно выступают от лица «универсалий». Такие фрагменты обычно сохраняют способность встраиваться в контексты повседневных практик, нередко имеющих прямо противоположное содержательное наполнение, – и при этом воспринимаются в качестве «культурных констант». Важно также подчеркнуть, что ценности не являются исключительно рациональными конструкциями сознания. Немалую роль играет иррациональное содержание ценности, влияющее как на саму ценность, так и на ее выражение в различных областях культуры (в том числе, в праве).
Затронул автор и традиционную для правоведения и философии права проблему справедливости. В связи с этим отмечается, что одной из наиболее значимых категорий в области права с древнейших времен выступает категория справедливости. Обращаясь к методу философско-культурологического анализа, автор предпринимает попытку рассмотреть наиболее значимые результаты трансформации данной категории в современном социуме с точки зрения поиска зависимости изменения ценностного и собственно правового содержания понятия «справедливость» от социокультурных трансформаций эпохи глобализации. Категория справедливости отражает широкий пласт социальных отношений, связанных с представлениями о положенном воздаянии. В религиозных культах, как и в системе наказаний и поощрений, справедливость канонизирует бытующие ожидания, надежды, сомнения и отчаяние в не меньшей (а может быть, даже большей) степени, чем рациональные представления о «должном» и «правильном».
Рассматривая специфику обозначенного предмета исследования, автор специально подчеркивает важность анализа проблемы. Отмечается при этом, что для уточнения интерпретационной модели, приемлемой для демифологизации образа работника правоохранительных органов, необходимо определиться с тем, какую роль играет в обществе правосознание, каким образом оно связано с массовым сознанием и что может сделать с импульсами, идущими от него.
Итак, автором были сформулированы некоторые мифологические компоненты в структуре правосознания представителей юридических профессий, показано, что таким образом формируется парадокс самоидентификации юриста: ведь если нормативное предписание подразумевает принуждение к исполнению, то этическая система не снабжена подобными механизмами реализации своих постулатов, – напротив, она их отвергает. Значительно большим реализмом отличается подход, согласно которому профессиональная этика юриста носит ситуативный характер, обусловленный конфликтом и возникшей в связи с ним дилеммой морального выбора, имеет свое выражение в форме этических кодексов и зачастую снабжена разветвленной инфраструктурой, ядром которой могут служить различные этические комитеты – своего рода «третейские суды» при разрешении этических проблем в профессиональной сфере. Итак, представляется, что автор в своем материале затронул важные для современного социогуманитарного знания вопросы, избрал для анализа актуальную тему, рассмотрение которой в научно-исследовательском дискурсе помогает некоторым образом изменить сложившиеся подходы или направления анализа проблемы, затрагиваемой в представленной статье.
Какие же новые результаты демонстрирует автор статьи?
1. В результате рассмотрения основных «мифологем», составляющих концептуальный каркас правосознания современного юриста («я-репрезентация», «справедливость», «мораль», «профессиональная состоятельность», «правосознание» и «правовая культура») были получены содержательные модели иррациональной составляющей каждого из этих понятий. В них концептуализированы переживания, охватывющие широкий спектр иррационального содержания общественного и личного сознания, проецирующего ценности (как предпочтение блага/приятного и избегание «зла»/неприятного) социально адаптивного поведения на их рациональную кодификацию: вначале – в качестве норм морали, затем – в качестве норм права.
2. Было установлено, что упорядочивающий характер современного образования позволяет установить специфику мифологического содержания подобных норм, а философско-культурологический анализ – определить степень, в которой эти нормы-регуляторы могут влиять на поведение правоохранителя, создавая возможности профилактики профессионального выгорания и профессиональной деформации..
Как видим, автор выполнил поставленную цель, получил определенные научные результаты, позволившие обобщить материал. Этому способствовал адекватный выбор соответствующей методологической базы, а именно, прежде всего, аксиологический и социокультурный подходы.
Статья обладает рядом преимуществ, которые позволяют дать положительную рекомендацию данному материалу, в частности, автор раскрыл тему, привел достаточные аргументы в обоснование своей авторской позиции, выбрал адекватную методологию исследования.
Библиография отражает логику научного поиска, содержит авторитетные источники, позволяет автору очертить научный дискурс по рассматриваемой проблематике и обозначить свой независимый и подкрепленный исследовательскими позициями авторский взгляд на обозначенную проблему.
В связи с указанным выше полагаю, что рецензируемая статья может представлять интерес для читателей и заслуживает того, чтобы претендовать на опубликование в авторитетном научном издании.

Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"