Статья '"Смешно и досадно" (Повествовательная интермедия в повести "Княжна Мери" - ночь перед поединком)' - журнал 'Филология: научные исследования' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > Требования к статьям > Политика издания > Редакция > Порядок рецензирования статей > Редакционный совет > Ретракция статей > Этические принципы > О журнале > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Филология: научные исследования
Правильная ссылка на статью:

"Смешно и досадно" (Повествовательная интермедия в повести "Княжна Мери" - ночь перед поединком)

Москвин Георгий Владимирович

кандидат филологических наук

доцент, кафедра Истории русской литературы, Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова

119992, Россия, г. Москва, ул. Ленинские Горы, 1, стр. 51

Moskvin Georgy Vladimirovich

PhD in Philology

Docent, the department of History of Russian Literature, M. V. Lomonosov Moscow State University

119992, Russia, g. Moscow, ul. Leninskie Gory, 1, str. 51

georgii_moskvin@mail.ru
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.7256/2454-0749.2020.9.33774

Дата направления статьи в редакцию:

24-08-2020


Дата публикации:

31-08-2020


Аннотация: В статье рассматриваются вопросы, связанные с последними тремя днями в повести «Княжна Мери», насыщенными драматическими событиями: дуэль с Грушницким, обрыв приятельских отношений с доктором Вернером, отъезд Веры, прощание с княжной Мери. Особое внимание при анализе уделено тексту, названному автором повествовательной интермедией, охватывающему события ночи - раннего утра перед поединком. Отмеченный текст составляет лирическая часть (от 2 часов ночи 17 июня до восклицания Печорина «Смешно и досадно»), затем рассказ продолжается в воспоминаниях героя через полтора месяца в иной стилевой рефлексии. Автор исследует художественные мотивы, по которым Лермонтов решает представить содержание преддуэльной ночи в разных жанрово-стилевых регистрах: в лирической исповеди и романном повествовании, и полагает, что одним из ключевых факторов для понимания лермонтовского замысла является замена романов Вальтера Скотта для ночного чтения Печорину («Похождения Нигеля» на «Шотландские пуритане»). Роман "Шотландские пуритане", по мнению автора, сообразен по мысли финалу «Княжны Мери». Для подтверждения высказанного тезиса в статье сосредоточивается внимание на оригинальном заглавии романа - «Old Mortality», переведенного на французский язык как «Шотландские пуритане» и на русский – «Пуритане». Автор предполагает, что смысл шотландского заглавия был внятен Лермонтову и предлагает словосочетание, близкое ему по духу – "ветхий прах". События финала повести следует понимать как очистительную катастрофу; ее художественная идея отвечает требованию времени – представить рождение христианского человека как новый этап духовной эволюции.


Ключевые слова:

Лермонтов, Княжна Мери, дневник, воспоминание, ночь перед дуэлью, Вальтер Скотт, Похождения Нигеля, Шотландские пуритане, ветхий прах, мечта о любви

Abstract: This article explores the questions associated with the latter three days in the novels “Princess Mary” saturated with dramatic events: duel with Grushnitsky, breach in friendship with Dr. Werner, Vera’s departure, farewell to Princess Mary. Special attention is given the text, referred to as narrative interlude, which reflects the night and early morning events before the duel. The text is comprised of a lyrical part (from 2 am on June 17 to Pechorin's exclamation “amusing and upsetting”); the story continues in reminiscences of the hero a month and a half later in a different stylistic reflection. The author examines literary motifs underlying the decision of Lermontov to describe the events of the night before duel using different genre and styles – lyrical confession and novel narration, and believes that one of the key factors for understanding Lermontov’s plot lies in replacement of Walter Scott's novels for Pechorin’s night reading (“The Fortunes of Nigel” with “The Scottish Puritans”). According to the author, the novel “Scottish Puritans” is similar to the finale of “Princess Mary”. For substantiating this thesis,, the article focuses on the original title of the novel – “Old Morality”, translated into French as “The Scottish Puritans” and into Russian – “The Puritans”. It is assumed that the meaning of Scottish title was understandable to Lermontov; thus the author suggests a congenial collocation – "the frail dust". Events of the finale should be comprehended as a purifying catastrophe; its artistic idea meets requirement of the time – describe birth of a Christian person as a new stage of spiritual evolution.


Keywords:

Lermontov, Knyazhna Mary, diary, recollections, night before the fight, Walter Scott, Fortunes of Nigel, Old mortality, old mortality, dream of love

Повествование в «Княжне Мери» ведется в пространстве двух жанровых форм: дневника и воспоминания; при этом описываемые события в дневнике относятся к настоящему, т.е. актуальному времени, воспоминания – к прошедшему. Последнее замечание может показаться трюизмом, однако своеобразие повести в том, что излагаемые события последовательны, т.е. нет, казалось бы, необходимости разделять их течение. Ясный, логичный аргумент для объяснения этого приема очевиден: происшедшее в последние три дня хотя и следовало непосредственно после конфликта и приготовлений к дуэли между Печориным и Грушницким, однако драматическая насыщенность событиями финала повести такова, что делало дневниковую форму невозможной – герой попросту не мог бы отвлечься ни на минуту даже для беглой их фиксации. Автор, как бы предупреждая необходимость мотивировать остановку дневника, пишет во втором абзаце воспоминаний: «Писать я не мог долго, тайное беспокойство мною овладело» (здесь и далее тексты произведений М.Ю. Лермонтова цитируются по М.Ю. Лермонтов. Сочинения в шести томах. М.-Л., Изд-во АН СССР. 1954-1957.), (VI, 322).

Тем не менее рискнем предположить, что решение разделить актуальное и прошедшее для автора было принципиальным, ибо подчеркивала и неравное значение их содержания, и разную его оценку. Рассматривать отдельные записи из дневника и воспоминаний не столь продуктивно для удовлетворительного объяснения применения различных жанровых форм, и найти фрагменты, подходящие для сопоставительного анализа в тексте нельзя, за исключением одного – описания Печориным ночи перед дуэлью, выполняющего функцию своего рода интермедии. Мы употребляем термин «интермедия» для данного текста в значении «пауза междудействия». Являясь изначально театральным термином, он также уместен для жанровой структуры повести «Княжна Мери», представляющей разные типы комедии - фарс, мелодраму, человеческую комедию, включающую в себя весь объем жизни человека.

Отмеченные тексты открываются соответственно своим нарративным стратегиям. Завершение дневника передает актуальное состояние пишущего, переживание настоящего момента: «Два часа ночи. Не спится. А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не дрожала». Кстати сказать, и окончание дневниковой части повести выполнено в подобной манере: восклицание «И, может быть, я завтра умру…» выражает кульминацию печоринского переживания своей бесплодной и разрушительной жизни; последние же слова «Смешно и досадно!» – ее итог и горькую оценку. Горькая оценка прожитой жизни ассоциируется с совпадающими по времени написания (1839-1840 гг.) строками из стихотворения «И скучно, и грустно»: «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг // Такая пустая и глупая шутка…» (II, 138). После паузы описание ночи сдвинуто во времени, и дневник таким образом переходит в воспоминание: «Вот уже полтора месяца, как я в крепости N <…> Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни минуты» (VI, 322).

Итак, к ночи перед дуэлью автор обращается дважды. С одной стороны, разделяются разные контексты. С другой – этот перерыв их связывает, возвращая читателя к тому моменту, на котором остановился, и переводя повествование на иной уровень. Дневник завершается в стилевой рефлексии переживания, воспоминания же пишутся в некотором отстранении. Другими словами, дневниковый пассаж «Два часа ночи. Не спится…» напоминает лирическое произведение, а текст воспоминания – соответствует жанру романа. Последнее замечание подтверждается обоими текстами: содержание первого составляют эмоции и рассуждения героя, второй строится исключительно на рассказе о том, что происходило ночью и ранним утром. Можно говорить, что эти тексты являются иллюстрацией синхронного существования в лермонтовском творческом сознании двух родовых стихий – лирической и эпической и дают выразительный пример его стилевого синкретизма.

В соответствии со сказанным и отношение к тому или иному фрагменту из обоих дискурсов должно быть разным, т.е. адекватным его жанрово-родовому источнику. Отсюда и задача настоящей статьи – показать, каково назначение некоторых ярких моментов текста о последних днях событий в повести и итоговых для ее смысла. Прежде всего, выделим в пассаже лирического характера два контекста. Один – для передачи состояния Печорина: тревоги («Надо бы заснуть…»), негодования (А!.. господин Грушницкий! Ваша мистификация вам не удастся…»), сомнения («… если моя звезда наконец мне изменит?..»), сарказма («На небесах не более постоянства, чем на земле <…> Я – как человек, зевающий на бале…» и «Так гонимый голодом в изнеможении засыпает…»). Заметим, что оба сравнения также выполнены в лирической стилистике, как и весь пассаж. Небезынтересно, что в комментарии к роману «Герой нашего времени» В.А. Мануйлов замечает повторяющийся в произведении мотив бала: «Я — как человек, зевающий на бале...» — Немного далее Печорин говорит: «Я вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал» [1]. Авторы комментариев приводят замечание С.В. Шувалова: «с балом ассоциируется даже мысль о смерти. Светская среда, в которой вырос Печорин, сказалась здесь особенно ярко» [2]. Заметим, что мотив бала и смерти в известном смысле становился традиционным, к примеру, у Грибоедова в «Горе от ума» графиня-бабушка произносит прецедентную фразу: «Поетем, матушка, мне, прафо, не под силу, // Когда-нибудь я с пала та в могилу».

Другой контекст представим в виде дискурса, собранного из мыслей героя о своей жизни и возможной смерти в диапазоне от личного экзистенциального переживания до философского обобщения этих феноменов. Открывает дискурс тезис о равной относительности для Печорина исхода завтрашней дуэли: «Что ж? Умереть, так умереть…» (восклицание в каком-то смысле подготавливает грустную медитацию 1841 г.: Уж не жду от жизни ничего я, // И не жаль мне прошлого ничуть» («Выхожу один я на дорогу») (II, 208)), – и далее разворачивается в следующей последовательности: «Зачем я жил? Для какой цели я родился?; «Моя любовь никому не принесла счастья»; «И, может быть, завтра я умру!..»; «Смешно и досадно!» (VI, 322).

Воспоминания начинаются с реакции Печорина на свои настроения той ночи: «Перечитываю последнюю страницу дневника: смешно! – Я думал умереть…» (VI, 322). При этом если первое смешно выполняет функцию горького итога, то в тексте воспоминаний оно, напротив, задает иную модальность, которая будет сопровождать описываемые в них события, – интонацию комедии. Последнее замечание подтверждается описанием исхода дуэли с Грушницким, собственно кульминации повести:

Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах легким столбом еще вился на краю обрыва.

Все в один голос вскрикнули.

Finitalacomedia! – сказал я доктору (VI, 331).

При сопоставлении текстов обнаруживаются неясности в указаниях на время и даже некоторые несовпадения, хотя речь идет об одних и тех же событиях. В дневнике после отметки «два часа ночи» следует запись размышлений и переживаний, которые заполняют, надо полагать, остаток ночи до начала воспоминаний (от фразы «Писать я не мог долго…» до появления в 4 часа доктора Вернера). В воспоминаниях же занятия Печорина представлены иначе: «Я не спал ни минуты…» (подобного рода обобщающие заявления характерны для Лермонтова. Вспомним «Тамань»: «…Я три ночи не спал, измучился…» (VI, 250); если учесть, что герою повести предстоят еше две бессонные ночи, то их нарочитость очевидна.), затем запись о внутреннем состоянии прерывается; оставшееся время герой проводит в деятельности, с час ходит по комнате в «тайном беспокойстве» (замечание, психологически нюансирующее негодование против Грушницкого и сарказм против непостоянства небес); и затем, забывшись, с увлечением читает роман Вальтера Скотта, освежается в купальне, после чего приходит доктор. Сказанное побуждает предположить, что если незначительные расхождения во времени поначалу можно понять как свойственное Лермонтову пренебрежение к мелочной точности, впрочем, всегда имеющее художественные основания (например, «И Терек прыгая, как львица // С косматой гривой на хребте…» (IV, 184), где важно не то, что у львицы нет гривы, а ценна правда образа), то вопрос с ночным чтением Скотта представляется существенным во многих отношениях.

Лермонтов в черновой рукописи предполагал положить Печорину на стол роман Скотта «Похождения Нигеля», но к первопечатному изданию «Героя нашего времени» заменил его на другой – «Шотландские пуритане». При объяснении этого факта обычно выделяются два вопроса: во-первых, выбор Лермонтовым писателя для чтения Печорину, т.е. проблема отношения к творчеству шотландского автора; и причина замены одного романа на другой – во-вторых. Наиболее авторитетные суждения высвечивают разные аспекты указанных вопросов. Так, С.Н. Дурылин пишет, что Лермонтов заставил Печорина забыться «за чтением «Пуритан» - популярного романа Вальтета Скотта», которого сам не любил [3]. Ссылается при этом Дурылин на лермонтовскую оценку из воспоминаний И.И. Панаева, что в Вальтере Скотте «мало поэзии, он сух» [4]. Следует учитывать, что Панаев лично не слышал от Лермонтова этих слов, он восстанавливает рассказ Белинского, бывшего в «необыкновенно приятном настроении духа», когда вернулся после посещения заключенного в ордонансгаузе Лермонтова. Тем не менее общее отношение Лермонтова к произведениям Скотта передается, видимо, верно. Вспомним ироничные строки из «Вадима» написанные более чем за 7 лет до повести «Княжна Мери», в 1832 г.: «…если б рассказывать все их мнения, то мне был бы нужен талант Вальтер-Скотта и терпение его читателей. ...» (VI, 51). Сказанное во многом поясняет неуместное для серьезности момента, словно бы в шутку вырвавшееся у Печорина восклицание: «Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..» (VI, 322).

Однако дело, как видится, вовсе не в том, чтобы ограничиваться констатацией общего отношения Лермонтова к Вальтеру Скотту. Дурылин, как кажется, не ставил перед собой задачу разыскивать сколько-нибудь глубокую причину в выборе писателя для Печорина, он даже пренебрегает заглавием книги, упомянутого Лермонтовым – «Шотландские пуритане», назвав его поздний установившийся русский вариант перевода – «Пуритане». Иронию Лермонтова возможно объяснять стилевой полемикой с романами «вальтер-скоттовского типа», так же, как и с французской неистовой литературой. Соглашаясь с Б.Г. Реизовым, что к началу 1830-х гг. «ведущую роль стал играть роман из современной жизни», Б.М. Эйхенбаум дополняет это положение: «И притом преимущественно роман психологический, интимный» [5]. В России, по утверждению Эйхенбаума, «смены исторического романа психологическим <...> в 30-х годах не было», а характерно было их сосуществование [6]. Уместно в этой связи предположение, что роман Вальтера Скотта на столе у Печорина – одно из убедительных проявлений стилевой тенденции при создании «Героя нашего времени» объединения в современном романе разных жанров: исторического, социального, личного, психологического, бытового, нравоописательного, авантюрного и других типов. Полагаем, что настойчивость, с которой автор принуждает своего героя первоначально читать неоднозначный по своей жанровой структуре роман, «Похождения Нигеля» («Fortunes of Nigel»), объясняется потребностью выработать адекватный литературному времени стиль, предполагающий художественное единство образа, повествования и смысла.

Что касается причины замены романов, то в исследованиях наблюдается три тенденции. Во-первых, Лермонтов мог быть сам увлечен одним из них, например, мнение С.В. Шувалова: «Печорин (в «Герое нашего времени») накануне дуэли с Грушницким читает роман «Шотландские пуритане» и увлекается его волшебным вымыслом, — конечно, это говорит о том, что сам Лермонтов, незадолго перед этим или, может быть, как раз в этот самый момент, зачитывался “Пуританами”» [7]. Вторая тенденция проявляется в том, чтобы объяснить, почему Лермонтов отказался от «Похождений Нигеля». Полагается, что автор хотел избежать слишком прямых совпадений в портретной и психологической характеристиках героев Нигеля и Печорина. Так, Д.П. Якубович, приводит примеры сходства между ними («…В его голосе звучала грусть, даже когда он рассказывал что-нибудь веселое, в его меланхолической улыбке был отпечаток несчастья» («Похождения Нигеля») и другие подобные случаи), подводя итог: «Естественно, Лермонтов должен был вычеркнуть ссылку на этот роман, чтобы не напомнить об основной характеристике глаз собственного героя» [8] (отметим, что в других случаях исследователь полагает естественным наличие более отчетливых совпадений между текстами В. Скотта и Лермонтова, настаивая, например, на «ближайшей» связи «Измаил-Бея» с «Мармионом» (“Marmion, a Tale of Flodden Field”. 1808)). Наконец, почему выбор Лермонтова пал именно на роман «Шотландские пуритане», а не на какой-то другой. Эйхенбаум в этой связи пишет, что ««Похождения Нигеля» – чисто авантюрный роман <…>, между тем как «Шотландские пуритане – роман политический, повествующий об ожесточенной борьбе пуритан-вигов против короля и его прислужников» [9]. Генри Мортон, играющий в романе главную роль, – сын погибшего героя. По Эйхенбауму, читая роман «о народном восстании против деспотической власти, Печорин «забывается», воображая себя этим Мортоном» [10].

Мы считаем, что «Шотландские пуритане» были выбраны Лермонтовым не по какой-нибудь пусть значительной, но локальной причине. Признавая, к примеру, что «историзм определил и мировоззрение, и художественное творчество русской передовой интеллигенции 30-х годов» [11], а также влияние политической ситуации в условиях деспотизма, войны, мы все же не считаем, что названные причины определили замену чтения для Печорина. Разумеется, Печорин мог воображать себя Мортоном, но не в этом романном эпизоде [12], поэтому мы полагаем, что аргументы, приведенные Эйхенбаумом, весьма существенны, однако не самые точные для объяснения дела.

Чтобы понять выбор Лермонтова, на наш взгляд, необходимо прежде уяснить, зачем автору вообще понадобилось заставлять героя читать, освободив в его воспоминаниях время для этого, притом непосредственно перед приходом доктора и дуэлью. Ясно, что упоминание о конкретном произведении Вальтера Скотта призвано выполнить итоговую, обобщающую роль по отношению к содержанию предшествующего контекста и, не исключено, - перспективную для последующего. Дневниковую часть, лирическую по стилевой природе, завершенную монологом героя о своей жизни, автор предполагал продолжить в воспоминаниях неким романным коррелятом – нетрудно заметить, что оба текста (дневник Печорина и «Похождения Нигеля») имеют общую тему личной судьбы.

Мы не знаем, сколько времени прошло со времени работы над первоначальной рукописью до решения о замене романа для чтения герою, поскольку многие факты творческой биографии Лермонтова неизвестны. Есть точная дата: 19 февраля 1840 г. цензор П.А. Корсаков дал разрешение на публикацию всего романа «Герой нашего времени», таким образом, границей для возможного изменения в тексте должна быть сдача его на цензурную процедуру. Однако в нашем случае не представляется возможным определить, когда Лермонтов заменил один роман на другой, что дало бы возможность сопоставлять это решение с творческой и жизненной биографией писателя и, во-вторых, дать материал для более удовлетворительного поиска его причины. Остаются, конечно, некоторые возможные предположения на основе каких-либо значимых обстоятельств; полезно было бы принять во внимание дуэльную историю Лермонтова, и, хотя столкновение с Барантом произошло 18 февраля, переживание неизбежности события такого рода вполне могло побудить Лермонтова сообщить Печорину свое актуальное состояние и отношение к обществу. Понятно, что последнее носит для Лермонтова долговременный, если не постоянный характер, и вовсе не зависит от какого-либо конкретного происшествия. Но предположим и другое – противоположную высказанной гипотезу. Мы имеем в виду случай, когда не биографические факты влияют на содержание будущего произведения. Подобно тому как сокровенные фантазии порождают реальные события (хотя все, происходящее в литературном произведении, принадлежит художественной реальности, воздействие последней на эмпирический опыт – явление, пусть иногда и воспринимается мистически, однако вполне объяснимо, если не рационально, то с позиций высокого разума. Так, в «Евгении Онегине» два уровня реальности в 5-ой главе – сон Татьяны и романная жизнь героев. Сновидение Татьяны, по подавляющему числу мнений, так или иначе носит предсказательный характер, в то время оно, согласно логике романа, порождает будущие события), пережитое Лермонтовым внутренно при создании текста повести (отношения с обществом, жажда любви, ссора, дуэль, пограничное состояние между жизнью и смертью и т.п.) создало условия для февральской дуэли. А.И. Журавлева пишет: «…И в сюжете романа, и в сюжете печоринской жизни обретает особое значение именно экпериментаторство…» и дальше «Печорин организует житейские ситуации экпериментального характера (иногда, пожалуй. даже провокационного…). Надо полагать, что сказанное о герое распространяется и на автора [13]. Тогда же, т.е. на рубеже 1839-1840 гг., на столе у Печорина появились «Шотландские Пуритане».

Итак, нам представляется главным следующий тезис: роман «Похождения Нигеля» был заменен на роман «Шотландские Пуритане», поскольку его содержание и пафос соответствуют, если не сказать сообразны, духу последних дней в романе: ночь, поединок, письмо от Веры; ночь (погоня за Верой), сон, приход доктора Вернера; ночь, утро, прощание с княжной Мери. Более того, в известном смысле вся повесть «Княжна Мери» близка «Шотландским пуританам в отношении старое – наступающее, а по общей идее – роману «Герой нашего времени» в целом. Сказанное вычитывается в связи с оригинальным заглавием романа Вальтера Скотта, утраченным для большинства европейских читателей из-за вольного перевода – «Old mortality». Лермонтов мог быть знаком с романом в отдельных французских переводах 1816, 1817 гг. и в составе последующих изданий сочинений Вальтера Скотта (La première tradiction fut celle de Guy Mannering, par J.Martin. CF Journal de la librarie, 30 mars 1816. Viennent encuite, les Puritains (ibid., 3 mai 1817), L’Antiquarie, 13 déc. 1817, etc. Цит. по: Maigron, Lois. Le Roman Historique A L’époque Romantique. Paris. Librairie Hachette et C. 1898, p. 127. В дальнейшем, в течение 1820-1830 гг., переводные издания В.Скотта выходят регулярно в больших количествах. Один из ранних по времени – в Qeuvres complètes de Walter Scott Romans Historiques, издание, в котором «Шотландские пуритане» печатаются в томе DIX—NEUVIÈME в 4-х томах. Следует, однако, заметить, что возможность знакомства с оригиналом у Лермонтова должна была быть: так, первое издание романа вышло в 1816 г. (The Black Dwarf. – Old Mortality. Edinburgh, Blackwood. 1816. (vol. 1-4)) [14]. Русский перевод романа был выполнен в 1824 г.: «Шотландские Пуритане, повесть трактирщика, изданная Клейшботемом, Учителем и ключарем в Гандер-Клейг». Исторический роман, сочинение Вальтера Скотта. Перевел Василий Соц. М. 1824). Заглавие «Old Mortality» едва ли могло ускользнуть от внимания Лермонтова, и хотя оно, если уж заходила об этом речь, воспринималось как «малопонятное» [15], русский автор, судя по всему, понимал его суть.

Из чрезвычайно широкого спектра значений, приводимых в авторитетных двуязычных англо-русских словарях для слова «mortality», выделим «человечество, смертные, род человеческий, смерть» [16]. Английские толковые словари XIX века дают богатый перечень значений: subjection to death, or the necessity of dying (неизбежность умирания человека); power of destruction (сила разрушения, от человека) [17].

Таким образом, значимы две идеи: физическая смерть как неизбежность, актуализирующая семы останки, прах (вспомним фразу после падения Грушницкого со скалы: «Только прах легким столбом еще вился на краю обрыва»), и человечество смертно, что обозначило и тему «Шотландских пуритан» (смертное человечество) для Лермонтова, и ощущение тщеты жизни Печориным в ночь перед поединком. Мы полагаем, что mortality – лейтмотив душевного переживания героя. Вторая идея составляет суть романа Вальтера Скотта.

Однако в шотландском заглавии романа, хотя ключевым словом является mortality, толковать его следует только в сочетании old mortality, Прежде всего, надо признать, что в русском языке, как, впрочем, и других, едва ли можно найти удовлетворительный эквивалент этому заглавию, сосредоточив внимание только на mortality, не пытаясь осознать смысл всего словосочетания.

Мы не ставим перед собой цель передать здесь лучший вариант перевода, но –высказать несколько предположений. Вероятно, самым емким, разумеется, не эквивалентным вариантом перевода сущности понятия mortality, будет духовный, религиозный, философский коррелят тленности и тлена – прах. Последние три дня повести представляют собой комедию человеческую как мистерию утраты всего, что составляет содержание жизни: убийство врага как своей тени (Грущницкий), утрата любимой женщины (Вера), иллюзии дружбы как душевного общения (доктор Вернер), расставание с мечтой о любви (княжна Мери). Прах – то, во что рассыпались ожидания и ценности героя, прах – суета существования героев художественного мира повести. Идея праха появляется в текстах Лермонтова в принципиальных сюжетных моментах, как в случае смерти Грушницкого («прах легким столбом»), или, например, в «Вадиме», когда герой обвиняет Ольгу: «…Ты к мертвому праху прилепила сердце твое» (VI, 75). Обвинение соответствует высокой претензии Печорина к княжне Мери, хотя в сцене прощания героев оно неуместно, ибо противоречило бы ситуации, имеющей восходящую перспективу.

Определение old в сочетании с mortality (прах) не может переводиться как старый, бывший, прежний, отживший и т.д., не вызвав иронической улыбки. На наш взгляд, подходящим мог бы оказаться вариант ветхий прах. Ожидается в этой связи вопрос: как может прах быть ветхим, если он сам по себе – ветхость? В ответе на этот вопрос заключен идейный потенциал, может быть, лучшего исторического романа Скотта, усвоенный Лермонтовым, что и повлияло на его предпочтение перед романом «Похождения Нигеля».

Прах есть прах, он всегда прах и всегда ветхий, независимо от исторического момента человечества, как, например, смена династий у Скотта или время жизни человека – пора цветения и неизбежного разложения. Для романа «Old mortality» тема религиозного сознания как духовного переживания Откровения Ветхого и Нового заветов основная (эта тема насущна для литературы христианского мира в 1-ой половине XIX в. как духовная эпоха на рубеже – XVIII-XIX вв. и особенно актуальна для русской литературы. Разумеется, мы не имеем в виду, что она утрачивает свое значение позже, хотя острота конфликтности в религиозном сознании новейшего времени ослабевает), хотя ее художественное решение у Лермонтова, похоже, вызывает иронию («Волшебный вымысел…», «Неужели шотландскому барду на том свете не платят…») из-за несоответствия реальному драматизму жизни. Думается, что требование времени – рождение христианского человека как новый этап духовной эволюции человека – пропитало художественную ткань повести «Княжна Мери». В этой интеллектуальной рефлексии следует понимать очистительную катастрофу последних трех дней.

Идейный вывод повести можно бы выразить следующей фразой: круговорот ветхого праха в человеческом мире неистощим. Безусловно, такой вывод находится в полной противоположности лермонтовскому идеалу, поэтому повесть, казалось бы, конфликтует с верой в его истинность. Однако два последних текстовых фрагмента снимают этот конфликт.

Верность Печорина мечте о любви выражена в твердости, с какой он не уступает мелодраматической суете, а последнее лирическое отступление опровергает власть old mortality над человеком – он верит и ждет:

«…Не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-по-малу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани …» (VI, 338).

Библиография
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
References
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.

Результаты процедуры рецензирования статьи

В связи с политикой двойного слепого рецензирования личность рецензента не раскрывается.
Со списком рецензентов издательства можно ознакомиться здесь.

Роман Лермонтова «Герой нашего времени» является одним из ключевых произведений русской литературы, а потому обращение к нему всегда вызывает интерес, так как свидетельствует о неисчерпаемости смыслов классического текста. Данная статья посвящена, на первый взгляд, частному вопросу – рассматривается лишь один фрагмент повести «Княжна Мери», а именно: ночь перед поединком, однако автор выходит на масштабные, глубокие обобщения, связанные с соотношением лирического и эпического, субъективного и объективного в художественном мире произведения. Все это позволяет встроить роман в творческую эволюцию Лермонтова, основанную не на хронологическом принципе, а на выявлении собственно художественных закономерностей. Автор статьи развивает важную в лермонтоведении идею о синтетичности и интенсивности художественного мышления писателя, о глубинных связях между его лирическими произведениями и романными формами. В данной статье это доказывается отсылками к лирике Лермонтова, когда сопоставляются мотивы и образы «Героя нашего времени» и ряда стихотворений.
Идея статьи вырастает из отмеченного автором парадокса дневникового повествования в «Княжне Мери» - он указывает на сочетание в нем собственно дневника и воспоминания, а следовательно, на совмещение двух временных планов – настоящего и прошедшего. И задается вопросом, с какой целью Лермонтов использует данный прием. Поиск объяснений, построенный на движении от очевидного к неявному и основанный на очень тонких наблюдениях над текстом, приводит в ряду ценных выводов. Во-первых, отмечено, что « к ночи перед дуэлью автор обращается дважды». И это наблюдение существенно, так как принцип удвоения в произведении – всегда знак. Как объясняет автор статьи смысл этого удвоения? По его мнению, с его помощью «разделяются разные контексты», «этот перерыв их связывает, возвращая читателя к тому моменту, на котором остановился», но главное – повествование переводится на иной уровень. Такое акцентное положение фрагмента «ночь перед дуэлью» и мотивирует его определение как «интермедии», особенно с учетом того, что «Княжна Мери» сочетает в себе «разные типы комедии – фарс, мелодраму, человеческую комедию, включающую в себя весь объем жизни человека». В этой «интермедии» сопоставляются, соотносятся разные нарративные стратегии. И, как показывает автор статьи, в связи с этим совершенно не случайным оказывается упоминание романа В. Скотта «Шотландские пуритане». Так автор подходит к очередному дискуссионному вопросу лермонтоведения. Он ищет и находит новые обоснования тому факту, почему Печорин перед дуэлью читает именно этот роман В. Скотта. Но сначала дает весь спектр позиций по данному вопросу, вступает в полемику с С. Дурылиным, уточняет позицию Б. Эйхенбаума. А затем доказывает, что замена названий романов В. Скотта Лермонтовым в ходе работы над «Княжной Мери» (первоначально Печорин читал «Похождения Нигеля») не была случайной, а решала четкую «локальную задачу» - «выполнить итоговую, обобщающую роль по отношению к содержанию предшествующего контекста», кроме того, «содержание и пафос [«Шотландских пуритан»] … сообразны духу последних дней в романе». Более того, в произведениях Лермонтова и В. Скотта обнаружены сходные стилевые тенденции, в основе которых лежит жанровый синтез. Безусловно новаторским является фрагмент статьи, связанный с анализом названия романа В. Скотта (в оригинале «Old mortality») и его соотнесение с мотивным комплексом «Героя нашего времени», уточнение перевода оригинального названия на русский язык с учетом той семантики, которая в нем заключена. Как доказывает автор статьи, для Лермонтова, владеющего английским языком, могло быть актуально именно оригинальное заглавие. Об этом, по мнению автора, свидетельствует в том числе характер интерпретации мотивов праха, бала и смерти.
Таким образом, статья «"Смешно и досадно" (Повествовательная интермедия в повести "Княжна Мери" - ночь перед поединком)» представляет собой оригинальное, законченное исследование, которое будет интересно как специалистам-филологам, так и широкому кругу читателей, и может быть рекомендована к публикации в журнале «Филология: научные исследования».
В статье необходимо исправить опечатки в предложениях :…решение разделить актуальное и прошедшее для автора было принципиальным, ибо подчеркивалА…», «А.И. Журавлева пишет: «…И в сюжете романа, и в сюжете печоринской жизни обретает особое значение именно эКПериментаторство…» дальше «Печорин организует житейские ситуации эКПериментального характера (иногда, пожалуй[.] даже провокационного…)».
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.