Статья 'Конъюнктивный потенциал пространства и цивилизации' - журнал 'Социодинамика' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редсовет > Редакция > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Социодинамика
Правильная ссылка на статью:

Конъюнктивный потенциал пространства и цивилизации

Кармадонов Олег Анатольевич

доктор философских наук

профессор, кафедра государственного и муниципального управления, Иркутский государственный университет

664003, Россия, Иркутская область, г. Иркутск, ул. Ленина, 3, оф. 216

Karmadonov Oleg Anatolievich

Doctor of Philosophy

Professor, the department of State and Municipal Administration, Irkutsk State University

664003, Russia, Irkutsk, Lenina Street 3, office #216

karmado@yandex.ru
Другие публикации этого автора
 

 
Ковригина Галина Дмитриевна

кандидат философских наук

научный сотрудник, НИЧ ФГБОУ ВО "Иркутский государственный университет"

664003, Россия, Иркутская область, г. Иркутск, ул. Карла Маркса, 1, оф. 301

Kovrigina Galina Dmitrievna

PhD in Philosophy

Scientific Associate, Irkutsk State University

664003, Russia, Irkutsk, Karla Marxa Street 1, office #301

societal@yandex.ru

DOI:

10.7256/2409-7144.2016.3.18066

Дата направления статьи в редакцию:

19-02-2016


Дата публикации:

09-03-2016


Аннотация: Исследование осуществлено в рамках проекта «Социальная консолидация современного российского общества: системы, ресурсы и перспективы», 2014 - 2016. Госзадание Минобрнауки РФ N 28.64.2014/К.Объектом исследования, ставшего основой данной статьи, выступает пространственно-цивилизационная сущность России. Предметом является конъюнктивный, или консолидационный потенциал данных феноменов для отечественного социума. В статье проанализированы сложившиеся к настоящему времени в общественных науках подходы к вопросу о цивилизационной самобытности России в её неизбежной связи с российским пространством, и дано собственное видение указанной проблемы. Были использованы методы анализа и сравнения, включая ретроспективный анализ исторических оснований российской цивилизационной модели. Также были применены методы эмпирического исследования - опрос и интервью. На основании собственных теоретических и эмпирических исследований авторы демонстрируют специфику цивилизационной сущности России, в том числе - в связи с особенностями пространственно-географического восприятия наших сограждан. Установлено, что российское пространство-цивилизация требует своего дальнейшего освоения. Действительная и глубокая социальная рефлексия относительно цивилизационной самобытности, и символическое освоение и "усвоение" пространства выступают одним из основных ресурсов социокультурной консолидации российского общества.


Ключевые слова: российская цивилизация, пространство, социальная конъюнкция, социальная консолидация, самобытность, зависимость, символическое картографирование, цивилизационная идентичность, Крым, Аляска

Исследование осуществлено в рамках проекта «Социальная консолидация современного российского общества: системы, ресурсы и перспективы», 2014 - 2016. Госзадание Минобрнауки РФ N 28.64.2014/К.

Abstract:  This research is conducted within the framework of a government project of the Ministry of Education and Science of the Russian Federation No. 28.64.2014/К –“Social consolidation of the modern Russian society: systems, resources, and prospects” (2014-2016). The object of the research, which also became the foundation of the article, is the spatial-civilizational essence of Russia. The authors analyze the established within the social sciences approaches towards the question in the civilizational uniqueness of Russia and its inevitable connection with the Russian space, as well as present their own vision of this problem. Based on their theoretical and empirical researches, the authors demonstrate the specificity of the civilizational identity of Russia, including with regards to the peculiarities of the spatial-geographical perception of our compatriots. It is stated that the Russian space-civilization requires further exploration. The actual and deep social reflexion pertaining to the civilizational distinctiveness, as well as the symbolic assimilation of space, represents one of the main resources of the sociocultural consolidation of the Russian society. 



Keywords:

Dependence, Uniqueness, Social consolidation, Social conjunction, Space, Russian civilization, Symbolic cartography, Civilizational identity, Crimea, Alaska

Цивилизационное определение России

Характерно, что в трудах большинства исследователей проблематика пространства оказывается связанной с проблематикой цивилизации, что, видимо, естественно, учитывая, что всякая цивилизация в своей развернутой форме, охватывающей многие сообщества и даже многие уклады, по необходимости требует пространственного ресурса. Согласно О. Шпенглеру, цивилизация вообще получает первоначальную санкцию в своей культурной форме через пространство, или ландшафт, являющийся «прасимволом» становящейся культуры. «Всё решает выбор прасимвола в тот момент, когда душа культуры пробуждается в своем ландшафте к самосознанию» [18, с. 344]. На наш взгляд, к России это относится в высшей степени. Цивилизационное содержание России изначально поливалентно, что задавало непростую задачу её классификаторам. С одной стороны, она обладает вполне европейскими чертами и характеристиками, реализованными в экономических и политических структурах и искусстве. С другой стороны, серьезное воздействие на все стороны жизни оказал восточный вектор нашей истории и самого развития. С третьей стороны, наша страна демонстрирует исключительное своеобразие усвоенных извне норм и институтов. Эта неоднозначность естественным образом обнаруживает себя и в подходах различных исследователей, как отечественных, так и зарубежных. Шпенглер вообще отказывал России в какой-то «европейскости», считая, что Петр I положил начало почти противоестественному внедрению «примитивной русской души вначале в чуждые формы высокого барокко, затем Просвещения, а затем - XIX столетия. Петр Великий сделался злым роком русскости» [19, с. 196]. А. Тойнби, напротив, безоговорочно причисляет послепетровскую Россию к западному миру. В результате предпринятой Петром «вестернизации» «границы западного мира были раздвинуты от восточных границ Польши и Швеции до границ Маньчжурской империи» [15, с. 147]. Одновременно, Тойнби выделяет, как известно, и две отдельные «православно-христианские цивилизации», одна из которых олицетворяется Россией. Вне зависимости от того, как определяют цивилизационную сущность России зарубежные исследователи, практически все они подчеркивают вторичность российской цивилизации по отношению к цивилизации западной. Именно в этой логике рассуждают К. Джовитт, доказывавший, что Россия традиционно является «зависимым обществом», развитие которого обусловливается почти исключительно внешними вызовами, будь то даже большевистская революция [27, с. 23], или «перестройка» [26, с. 255], Т. Шанин, воспринимающий Россию как постоянно «развивающееся», в смысле – постоянно недоразвитое общество [31, с. 185], польский исследователь Е. Гирус, рассматривающий российское общество в качестве «догоняющего субъекта» всякого развития, собирающего в себе все возможные институты, но превращающего их в суррогаты [25, с.11], британский автор М. Сиксмит, который в труде с характерным названием «Россия: тысячелетняя хроника дикого Востока» доказывает, что Россия представляет собой конгломерат заимствований со всех сторон, главными из которых выступают усвоенные в ходе монгольского ига автократичность и сервильность [32, с. 67], французская исследовательница М. Ларюэль, по мнению которой, претензия России на какую-то уникальность не только совершенно не обоснована, но и опасна, поскольку способствует укреплению населения России в неверном представлении о своей стране, как о великой державе [28, с. 169]. Американский исследователь П. Стирнс не отказывает России в её цивилизационной оригинальности, хотя и делает это с известной долей осторожности. Отмечая факт разного рода межкультурных заимствований российским обществом, Стирнс говорит, все-таки, о том, что «Россия скопировала или внедрила множество элементов из других цивилизаций, имея, вместе с тем, совершенно четкую собственную цивилизационную идентичность» [33, с. 34]. По его мнению, Россия, в целом, есть европейская страна, хотя и частично азиатская, но совершенно не западная. Такой выдающийся исследователь России, как Дж. Биллингтон (Директор Библиотеки Конгресса США) достаточно резко отличается в своих подходах от вышеприведенных авторов. Ученый не просто не сомневается в оригинальности российской цивилизации, но и подчеркивает ряд её черт, являющихся исключительными. Как он отмечает в своем знаменитом труде «Икона и топор», несмотря на наличие устойчивых связей с Европой с самых ранних этапов русской государственности, Киевскую Русь неумолимо влекло в восточном направлении, «в изнуряющую битву за контроль над степями Евразии. В отличие от всех других, кто некогда доминировал на этих просторах, русским удалось не просто покорить, но и цивилизовать целый регион - от болот Припяти и Карпатских гор на западе до пустыни Гоби и Гималаев на востоке» [21, с. 4]. Характерно, что эта черта «мягкой колонизации», уважения к аборигенным народам, населяющим осваиваемые все дальше на восток территории, отмечается, преимущественно, отечественными авторами. Выполнила Россия, согласно Биллингтону, и ещё одну сверхзадачу – на этот раз перед Европой, благодаря чему, во многом, и сформировалось у последней известное превосходство в развитии: «Все культурные достижения Запада периода раннего средневековья вряд ли были бы возможны, если б не существовало этой восточно-европейской цивилизации воинов, принимавшей на себя удары нашествий менее цивилизованных степняков» [21, с. 4]. Самое главное заимствование, которое Русь сделала извне, это по убеждению Биллингтона, принятие христианства от Византии. В результате сформировалась мощная, творческая, религиозная цивилизация, основывавшаяся на внутренней солидарности между сувереном, Церковью, и семьей, которая в определенный момент своей истории «предприняла далеко идущую и нацеленную в будущее трансформацию, при которой монолитная монастырская цивилизация превратилась в многонациональную светскую страну» [21, с. 114]. Американский ученый остался верен такому подходу и в своей работе «Россия в поисках себя», где утверждает: «Большие политические образования, известные в современном мире как национальные государства, определяют свою идентичность, исходя, в основном, из трех факторов - географии, истории, и культуры. По всем этим трем параметрам - Россия совершенно уникальна» [22, с. 2]. Отметим тот факт, что, несмотря, на известную неуверенность, современные западные учебники по истории цивилизации, как правило, включают в темы и Россию, как одну из западных цивилизаций. Впрочем, зарубежные учебники чаще всего включают в разряд «западных» цивилизаций, помимо России, также Месопотамию (3200 лет до н.э.), Древний Египет (3100 лет до н.э.), Древние Грецию и Рим. См., напр.: [29]. В то же время, в зарубежных университетах читаются курсы по «Российской цивилизации». Тем самым, «внешнее» цивилизационное определение России демонстрирует отсутствие какой-то определенности. С одной стороны, явные европейские признаки и институты не позволяют полностью исключить нашу страну из разряда европейских цивилизаций. С другой стороны – в высшей степени своеобразные институциональные практики, и особенности нашего географического положения не позволяют включить её в европейский, и, тем более, в западный ряд однозначно. Некоторые авторы, помимо Биллингтона, всё же подозревают, что цивилизационная идентификация России обусловливается не только факторами из двоичной системы «Запад – не Запад», но и какими-то таинственными эндогенными моментами, остающимися для исследователей, впрочем, непознанными. Так, по словам Стирнса, «исключение России из полной истории Запада не должно восприниматься в качестве критицизма. Так же, как и суждение о том, что Россия никогда не станет “западной”. Общества могут изменяться, и Россия меняется сегодня быстро, хотя амбивалентность по поводу Запада и остается» [33, с. 88]. Наиболее распространенным в зарубежной науке является, тем не менее, то, что даже признавая за Россией её своеобразие, и даже оперируя термином «Российская цивилизация», зарубежные авторы чаще всего усматривают цивилизационные и модернизационные достижения России как вынужденные ответы на постоянные вызовы со стороны западного мира. «Отсталость» российских экономических, политических, и культурных структур обусловливает каждый новый рывок «догоняющей» модернизации, сводящейся к импорту социальных, экономических и политических институтов, принимающих на российской почве весьма своеобразные формы, мало соотносящиеся с оригиналом, и столь же мало эффективные. Насколько совпадает такой взгляд с подходами отечественных исследователей? С периода споров «западников» и «славянофилов» в середине XIX века неоднозначность цивилизационного самоопределения России присутствует и в трудах отечественных мыслителей и исследователей. Собственно, даже в подходах представителей самих этих течений общественно-политической мысли нет какой-то определенности. «Славянофилы» никоим образом не исключали необходимость интеграции России в мировое (в то время – в европейское, прежде всего) сообщество. В свою очередь, «западники» вовсе не являлись сторонниками бездумного импорта западных общественных установлений и преклонения перед всем европейским. Серьезную тональность в критическом отношении к российской истории и действительности задал П. Я. Чаадаев, труды которого полны скепсиса относительно его отечества в сравнении с тем, что представлялось ему вершиной развития народов – европейской цивилизацией. Россия, убежден Чаадаев, не дала человечеству почти ничего, хотя, казалось бы, могла. «Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили» [17, с. 330]. Заимствовали и «исказили» - упомянутые выше Гирус, Сиксмит, и др. мыслят в совершенный унисон с их русским предшественником. Н.Я. Данилевский настаивал на уникальности России, на её несводимости к Европе ни по происхождению, ни по преемственности цивилизации, и выступил проповедником прагматизма в российской внешней политике, отстаивая необходимость преследовать, прежде всего, интересы России, и именно с учетом их выстраивать все возможные трансакции и коалиции с европейским миром. Последний, по его мнению, относится к России с «естественной враждебностью» [7, с. 535], и этот факт должен определять всю внешнеполитическую стратегию российского государства. А.И. Герцен, «один из самых резких русских раскольников западного толку», по выражению Ф.М. Достоевского, был уверен, что русские (славяне) отличаются женственностью характера, несамостоятельностью, высокой пластичностью, и способностью к усвоению. Все эти характеристики обусловливают потребность нашего народа в других народах, как внешнем «раздражителе». «Чтобы сложиться в княжество, России были нужны варяги. Чтобы сделаться государством - монголы. Европеизм развил из царства московского колоссальную империю петербургскую» [4]. Н. А. Бердяев утверждал, что российский народ развивался неорганично и непоследовательно, своего рода катастрофическими «рывками», и каждый новый «рывок» означал новый цивилизационный тип. Всего философ выделял пять таких типов, или «пять разных Россий: Россию киевскую, Россию татарского периода, Россию московскую, Россию петровскую, императорскую, и советскую Россию» [2, с. 7], а в другой работе дополняет этот ряд возможной «новой Россией» [см.: 3, с. 4]. В этой связи, Бердяев полемизирует и с западниками, и со славянофилами, и с евразийцами. Главными недостатками классического учения евразийцев (Н.С. Трубецкой, П.Н. Савицкий, и др.) Бердяев считал, прежде всего, их чрезмерную восточную ориентацию, игнорирование очевидной и значительной европейской преемственности российской цивилизации, - «они более гордятся своей связью с Чингиз Ханом, чем связью с Платоном и греческими учителями Церкви» [1]. С этим же связано, по мнению философа, и то, что евразийцы не улавливали общей тенденции мирового развития, которое заключается во всё большей универсализации мира. Л. Н. Гумилёв, которого также приписывают к евразийскому течению, старательно избегает самого термина «цивилизация» при характеристике состояния тех или иных народов, предпочитая использовать понятия «субэтнос», «этнос», и «суперэтнос». Российский народ, вобравший в себя целый ряд других этносов, помимо собственно русского, является, по Гумилёву, именно суперэтносом. То есть, Гумилёв ведет речь об этногенезе, который может вобрать в свой креативный волюнтаристский вихрь самые разнообразные цивилизационные сообщества и продукты. Вместе с тем, процесс формирования этноса не исключает цивилизационные столкновения, приобретающие, подчас, принципиальный характер, как, например, борьба «западничества с руситством» [см.: 5]. Гумилёв отстаивает исключительное своеобразие сформировавшегося русского суперэтноса, хоть и появившегося на мировой арене на пятьсот лет позже европейских этносов, но обладающего не меньшей пассионарностью, а, с учетом его относительно «молодого» возраста, имеющего все шансы «наследовать землю», по крайней мере, просторы Евразии – точно. Идеи Гумилёва во многом дополнили последние трактовки евразийства, которое, в целом, в своем видении цивилизационных основ России практически полностью восприняло идеи славянофилов и Н. Я. Данилевского. Среди сегодняшних версий евразийства, существующих в России, наиболее выделяются, на наш взгляд, «традиционалистская», представленная трудами А.С. Панарина и его последователей, и «геополитическая», к которой следует отнести идеи В.Л. Цымбурского. Строго говоря, все версии являются геополитическими, в силу самого объекта исследования – Евразии. Вместе с тем, акценты в каждой из них, все-таки, смещены к тому или иному предметному содержанию. Мы привели данную классификацию с учетом именно этих акцентов. А.С. Панарин представляет глубочайший анализ как основ российской православной цивилизации, так и её текущего состояния, и перспектив. Выдающийся отечественный мыслитель прежде всего указывает на то, что России упорно отказывают в уникальности, в особенности её цивилизационного профиля. Причем, отказывают как внешние наблюдатели, так и внутренние деятели, которых Панарин логично и вполне в «традиционалистском» духе именует «западниками» [11, с. 41]. По убеждению Панарина с изначальной и естественной цивилизационной структурой России не совпадают ни коммунистическая идеология, ни современный олигархический капитализм, создавшие ряд внутренних цивилизационных конфликтов, крайне трудных для разрешения. В.Л. Цымбурский был уверен в том, что Россия является уникальной цивилизацией, но, во-первых, с недостаточным осознанием собственного цивилизационного статуса, а, во-вторых, с хронически неправильной ориентацией развития – на Запад, в то время, как вся логика реального движения влекла её в обратную сторону – на Восток. Цымбурский предлагает отказаться от диктата устаревших цивилизационно-географических привязок. Россия не есть Европа, и не есть Евразия, её цивилизационный профиль определяется «всего лишь» через присутствие на данном континенте, и должен формулироваться как «Россия-в-Евразии» [16, с. 22]. Евразийство Цымбурского носит отчетливый прагматичный и государственнический характер. Без особых референций к духовной составляющей, Православию, другим монотеистическим религиям, великой миссии по спасению человечества, строительства русско-азиатского пространства как противовеса атлантической гегемонии, Цымбурский предлагает озаботиться, прежде всего, нашей собственной территорией, выступающей как «геополитическая платформа русской цивилизации, четко выделяющаяся в этом смысле среди окрестных евразийских протяженностей» [16, с. 132]. Уделяет исследователь внимание и проблеме рефлексивности нашей цивилизации, точнее говоря – проблеме её «усвоения» самим народом России, выведения её на уровень осознанной идентичности, поскольку без этого осознания и сформированного цивилизационного мирочувствования и «срединная Россия» и Россия как таковая рискуют остаться ускользающими объектами академического и политического дискурсов. Сам мыслитель выразил эту задачу следующим образом: «Созиданию сильного центростремительного поля весьма содействовало бы внедрение в массовую ментальность идей, символов и образов, кристаллизующих заново парадигму “единой России” вокруг представления об Урало-Сибири как о Новой России и, вместе с тем, России основной и опорной» [16, с. 136]. Другими словами, цивилизационная идентичность российского народа должна быть сформирована, интериоризирована, зафиксирована, и поддерживаема. На этой основе возможно геополитическое реструктурирование России, что, в свою очередь, должно выступить в качестве условия новой сборки российского общества и российской цивилизации.

Российское пространство снаружи и изнутри

Обращает на себя внимание то, что если при анализе зарубежными коллегами цивилизационного профиля России преобладают, в общем, негативные характеристики (зависимость, несамостоятельность, вообще несостоятельность, и др.), то исследования особенностей российского пространства отличаются (по крайней мере, в известных нам работах) большей аналитической лояльностью, хотя и рассматривают часто понятие «пространство» в причинно-следственной связи с понятием «империя», носящим, естественно, в основном, негативные смысловые коннотации. Канадский ученый Дэвид Схиммельпеннинк ван дер Ойе исследует особенности российского восприятия и понимания Востока, то, как Восток влиял на политическое развитие России, российскую культуру, и ментальность. Исследователь, сравнивая Россию с такими колониальными державами, как Испания, Англия, и Франция, подчеркивает отличия этноконфессиональной политики – русские не только не крестили никого «огнём и мечом», но и оказались способными к этнической толерантности высокого уровня. Есть разница и в “теоретическом” обосновании колонизации. «В отличие от европейского ориентализма, который послужил инструментом западного империализма, русские ученые - востоковеды не просто относились к восточным народам с большим уважением, но и ценили восточные традиции как источники знания и мудрости» [30, с. 238]. Интересные исследования по теме осуществляются сегодня в рамках подхода, получившего название «новой пространственной истории» (the New Spatial History). В частности, американские ученые М. Бэссин, К. Эли, и М. Стокдейл рассматривают территорию, как определяющий фактор в формировании культуры и психологии народа. Однако, это видение не есть простое подобие географического детерминизма. Пространство трактуется данными авторами как постмодернистская категория - нечто текучее и нестабильное, открытое для интерпретаций, созданное и пересоздаваемое человеческим воображением и социальной активностью. При этом, географические границы, согласно посылке исследователей, не обязательно есть нечто объективное и абсолютное, скорее напротив - они очень часто предстают временными и дискурсивно обусловленными, что в высшей степени свойственно России [см.: 20]. В рамках данного же направления другой коллектив авторов – С. Турома, Н. Бэрон, У. Бест, и др. - рассматривает советское общество с точки зрения взаимозависимости между государственным устройством и пространством. Исследователи утверждают, что признаки империи сохраняются у России до настоящего времени, что обусловлено, прежде всего, центральным местом, которое занимают в отношениях между народом и государством географическое пространство и пространственные представления, свойственные российской и советской интеллектуальной традиции, и социальным практикам. Ученые доказывают, что, с одной стороны, именно обширные пространства, которые необходимо было освоить и удержать, послужили главной причиной построения Российской империи и имперской идеологии, с другой же стороны, пространство стало неотъемлемой частью русской идентичности и культуры [см.: 34]. Ещё один международный авторский коллектив, на этот раз – в рамках «гуманистической географии», исследует связи между российской экспансией на обширные территории, населенные другими народностями, и политической практикой, и эволюцией имперского управления и имперских представлений, обусловленных необходимостью сохранения власти в мультиэтничной и мультирелигиозной среде. Взаимоотношения между государственным устройством и пространством, на которое государство распространяет своё управление, авторы именуют «имперской географией власти» [см.: 24]. Немецкий философ Торстен Ботц-Борстейн предпринимает весьма оригинальный сравнительный анализ российской и японской философии и религии через призму категории пространства, в том виде, в каком оно получило развитие в эстетике и политической теории России и Японии. Исследователь обнаруживает точки «конвергенции» между двумя традициями относительно трактовок пространства в контексте проблем социальной и индивидуальной идентичности, и с учетом сложных отношений между регионализмом и глобализмом. Философ показывает, что и русские и японские философы трансформировали традиционное представление о социальном пространстве, воспринимавшемся как органическое единство пространства-времени, в понятие «пространственно-временного развития». Этому способствовала сама логика исторического движения народов данных стран, связанная в значительной степени с территориальной экспансией. Пространственное овладение с неизбежностью должно было стать и предметом философской рефлексии, что и было осуществлено в России - Н. Трубецким и другими евразийцами, а в Японии - Нисидой Китаро, и Вацудзи Тэцуро [см.: 23]. По словам Л. Н. Гумилёва, - «именно пространство – это первый параметр, который характеризует исторические события. Еще первобытный человек знал границы территории своего обитания, так называемый кормящий и вмещающий ландшафт, в котором жил он сам, жили его семья и его племя» [6]. Очевидно, что территория выступает одним из ключевых элементов развертывания цивилизации вообще, и цивилизационной рефлексии российского общества, в частности. Шпенглер, придававший ландшафту почти сакральное значение в формировании народов и культур, не прошел мимо особенностей и российского пространства. «Русская, безвольная душа, прасимволом которой предстает бесконечная равнина, самоотверженным служением и анонимно тщится затеряться в горизонтальном братском мире. Помышлять о ближнем, отталкиваясь от себя, нравственно возвышать себя любовью к ближнему, каяться ради себя - все это выглядит ей знаком западного тщеславия и кощунством, как и мощное взыскание неба наших соборов в противоположность уставленной куполом кровельной равнине русских церквей» [18, с. 489]. Если с «бесконечностью» русской души трудно не согласиться, то «безвольность», приписываемая нам немецким философом, не выглядит столь очевидной. Гигантские пространства требовали для своего освоения скорее других, обратных качеств. По словам Н. А. Бердяева, – «Бесконечно трудная задача стояла перед русским человеком - задача оформления и организации своей необъятной земли. Необъятность русской земли, отсутствие границ и пределов выразились в строении русской души. Пейзаж русской души соответствует пейзажу русской земли, та же безграничность, бесформенность, устремленность в бесконечность, широта. …Можно было бы сказать, что русский народ пал жертвой необъятности своей земли, своей природной стихийности» [2, с. 8]. Бердяев указывает на тот очевидный факт, что национальные государства на Западе достаточно быстро достигли своих континентальных пределов, и относительно небольшое время потратили на установку границ внутренних, получив тем самым возможность цивилизационного развития и оформления. В то же время, российская цивилизация стояла, и стоит перед необходимостью дальнейшего как физического, так и символического овладения собственными пространствами. И если физическое освоение представляет собой «простое» заполнение населением и развитие инфраструктуры, то освоение символическое – гораздо более сложный процесс. По словам А. С. Панарина, - «Человек живет не только Небом, но и землей, и территориально-географические детерминанты в немалой степени ответственны за склад характера, образ жизни и мирочувствия народов, живущих в определенной части ойкумены. Здесь мы сталкиваемся со сложной проблемой соотношения осознанного и проговариваемого, с одной стороны, и латентного и аффицирующего из каких-то глубин нашей перцепции – с другой» [11, с. 57]. Другими словами, мы чувствуем свою органичность нашему пространству, осталось научиться это проговаривать, чтобы пространство стало «нашим» в полной мере, то есть, вошло в нашу систему осознанных ментальных диспозиций, и цивилизационную структуру. Проблема эта уже получила отражение в отечественной науке. Так, Д. Н. Замятин формулирует целую концепцию «геоспациализма», согласно которой «онтологические статусы пространственности и её образных репрезентаций являются неотъемлемой частью общественной (социокультурной) феноменологии» [8, с. 5]. В свою очередь, В.Л. Каганский утверждает, что «без самопознания пространство не может быть/ стать страной; страна – это вменяемое пространство» [9, с. 81]. Можно сказать, что реализация задачи когнитивного картографирования есть также «собирание земель» - почти сакральная деятельность на протяжении всей русской истории – но «собирание земель символических», обретение и усвоение образов, формирующих целостную и позитивную картину отечества. Характерно, что советская власть, осознанно или нет, проводила в этом направлении весьма активную политику. Множество городов и регионов нашей страны стали объектами широко известных песен, стихов, картин, и т.д., то есть – всенародно узнаваемыми символами. Этим символическим картографированием была охвачена, пожалуй, вся страна – с запада на восток - от Ленинграда до Сахалина, и с севера на юг – от Нарьян-Мара до Шахрисабза. Города и местности СССР, так же, как реки, горы, тайга, и даже тундра были воспеваемы и узнаваемы всеми его гражданами. Очевидно, что постсоветская Россия не только практически не создала и не «нанесла» новых образов, но и в значительной мере утратила прошлую символическую карту, по которой неожиданно распространились обширные «белые пятна», как будто и не было в прошлом никакого освоения. Создание образов страны сегодня превратилось в сугубо рыночное мероприятие – так называемый «маркетинг территории», что, конечно, по своим задачам бесконечно далеко от символической географии. Отсюда следует очевидный вывод, что символическая карта, будучи созданной однажды, нуждается в своем поддержании и бережном обращении, равно как в дополнительной «прорисовке», «детализации», и дальнейшем заполнении, за которые ответственно каждое новое поколение. В близком ключе рассуждает В.М. Капицын, считающий, что должна быть осуществлена «защита “карты” России - воссоздание в актуальном сознании ценности мест и территории государства в целом – всего, что останавливает обесценение пространства мест» [10, с. 17].

Пространство / цивилизация как конъюнктивный ресурс

Российский народ находится в весьма специфичных отношениях с российским пространством, которое практически неотделимо от российской государственности, является неотъемлемой частью российской цивилизации, и, что характерно, не всегда совпадает с территорией страны. Нагляднейшим образом это проявилось при вхождении Крыма в состав РФ в 2014 году. Очевидно, что большая часть российских граждан восприняли это не просто как радостное, но в значительной степени – как естественное событие, как преодоление долгосрочной несправедливости, возникшей некогда «неправильной» ситуации разделения. 82% россиян, по данным Фонда «Общественное Мнение» (декабрь 2014 г.) уверены, что присоединение Крыма в конечном итоге принесет России пользу. Из них только 15% считают, что наряду с пользой будет и некоторый вред [см.: 14]. Отсюда и соответствующая терминология, в которой описывается, - и воспринимается! - данный факт – «возвращение» и «воссоединение». Характерно и то, что эти же чувства и представления демонстрируют и сами жители Крымского полуострова, которые все постсоветские годы продолжали воспринимать себя как часть России, или, по крайней мере, Русского мира. По данным ВЦИОМ (февраль 2015 г.), 91% крымчан оценивают вхождение республики в состав РФ положительно [см.: 13]. Эмоции, которыми было окрашено это воссоединение, лучше чего бы то ни было подтверждают факт особого цивилизационно-пространственного восприятия россиян, не имеющего ничего общего с «рецидивами имперского сознания». В ходе исследования НОЦ «Социо-Интеграл» Иркутского государственного университета весной 2015 года, задавался, в частности вопрос: «Вспомните, пожалуйста, свои чувства по поводу воссоединения Крыма и России в марте этого года». Реакции «теплого» спектра однозначно доминируют: заявили, что испытали счастье 17% опрошенных, радость – 32%, и удовлетворение – 30%. В сумме – 79%! (Опрос проводился силами Научно-образовательного центра «Социо-Интеграл» Иркутского государственного университета в феврале-марте 2015 г. в гг. Иркутск, Ангарск, Усолье-Сибирское. Общее количество респондентов - 800 человек. Выборка случайная). Крушение Советского Союза в 1991 году породило у граждан нашей страны ещё плохо изученные массовые реакции и симптомы, не последним из которых являются, на наш взгляд, своеобразные «фантомные боли» - негативные эмоциональные переживания, связанные с утратой территорий, воспринимавшихся до того в качестве неотъемлемых частей государственного целого. В этом смысле возвращение Крыма предстает в качестве естественного, и одновременно «чудесного» восстановления «телесной» цивилизационно-пространственной целостности, по крайней мере, в одной из её некогда отсеченных частей. Ещё более показательные данные относительно пространственного и цивилизационного восприятия россиян были получены сотрудниками «Социо-Интеграла» в сентябре-октябре 2015 года. (Опрос реализован в феврале-марте 2015 г. Общее количество респондентов – 1200 чел. в возрасте 18-56 лет и старше. Погрешность – 4,38% (статистическая); выборка случайная, бесповторная). При выяснении отношения к факту продажи Россией Аляски Соединенным Штатам в 1867 г., 30% опрошенных заявили, что «немного жалеют об этом», а большинство – 48% - выбрали вариант «очень жаль, что продали, хотелось бы вернуть». То есть, 78% респондентов испытывают в связи с данным событием, - имевшим место почти полтора столетия назад! – отчетливые негативные переживания, а подавляющее большинство вообще мечтает о возврате утраченной территории! Более того, оказалось, что пространственное восприятие россиян не ограничивается земными пределами – при выяснении отношения к планам Правительства РФ относительно освоения отдельных, наиболее привлекательных с экономической и военной точек зрения участков Луны [см.: 12], положительно об этих планах отозвались 44% опрошенных (28% - безразлично, 28% - отрицательно). Пространство осуществления российской цивилизации, российской государственности и российского народа - есть их естественное витальное вместилище, а потому, как всякое жилище, носит сакральный характер. Территория - точно такой же государственный символ, как гимн, герб, и флаг, и обладает точно таким же, если не большим, конъюнктивным, консолидирующим потенциалом. Таким же потенциалом обладает и российская цивилизация, понятая именно в этом прочтении. На наш взгляд, нет никакой необходимости пытаться придать евразийскому учению статус больший, нежели тот, которым оно может обладать – учения. Нет необходимости и в натужных попытках втиснуть Россию в Европу, или в Азию. Российская цивилизация восприняла многое и с Запада и с Востока, но сумела остаться уникальной и непохожей, в том числе – в плане исторического построения межнациональных и межкультурных отношений на основе безусловного взаимного уважения. В чем же тогда смысл этих идентификационных метаний? По нашему убеждению, выдающимся отечественным достоянием является именно российская цивилизационная самобытность, которая снимает извечную дихотомию наших самоопределений и возвращает нам чувство собственной самодостаточности и уникальности. Необходимо всего лишь, наконец, осознать себя полноправной цивилизацией в полной же мере. Характерно, что «рядовые» россияне на этот счет практически не заблуждаются. По данным приводимого выше исследования НОЦ «Социо-Интеграл», только 5% опрошенных считают, что Россия – это европейская цивилизация. 6% относят нашу страну к «азиатской цивилизации», 31% - к евразийской, и 58% считают, что Россия – это российская цивилизация. В свою очередь, при ответе на вопрос «Как Вы считаете, Русский мир и Россия - это одно и то же?», 47% опрошенных сограждан четко определили, что «Русский мир больше России» (21% считают, что это одно и то же, 16% считают, что русский мир меньше России, и 16% - затруднились с ответом). Выявленные пространственно-цивилизационные представления позволяют предположить, что россияне по сути своей – державномыслящий народ. То есть, народ, фактически идентифицирующий себя, свои цели и интересы с государством, и воспринимающий себя в государственной, телесно-пространственной целостности. Последнее является специфичной характеристикой российского ментального строя, и не имеет ничего общего ни с этатизмом, ни с «имперским мышлением». Таким образом, российское цивилизационное и пространственное самосознание не обитает исключительно в пределах академических кругов. Понятие «российская цивилизация» воспринимается и на уровне повседневности, что говорит о перспективности его дальнейшего распространения и интериоризации среди российского народа. То есть, для того, чтобы консолидирующий, конъюнктивный потенциал российской цивилизации-пространства был реализован максимально эффективно, эта рефлексия должна выйти на самый широкий обыденный и обывательский уровень, стать чем-то очевидным и само собою разумеющимся для подавляющего большинства населения. В этом деле трудно переоценить значение символических карт России, которые необходимо пересоздать, для того, чтобы они стали более «читаемы», привлекательны, и широко распространены. В этом случае возникнет «вменяемое», позитивно-эмоционально окрашенное, разнообразное и консолидированное пространство-цивилизация «с названьем кратким Русь».

Библиография
1.
Бердяев Н.А. Евразийцы // Евразийский вестник. Книга 4. Берлин, 1925. – Биб-ка русской религ.-философ. и худож. лит-ры «Вѣхи». – [Электронный ресурс].-URL: http://www.vehi.net/berdyaev/evrazis.html#_ftn1 (дата обращения: 19.01.2016).
2.
Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – 224 с.
3.
Бердяев Н.А. Русская идея. – М.: АСТ, 2010. – 288 с.
4.
Герцен А.И. Былое и думы. Части 4-5.-М.: ГИХЛ, 1958. – [Электронная версия].-Lib.ru: Библиотека Мошкова. URL: http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0130.shtml (дата обращения: 21.11.2015).
5.
Гумилёв Л.Н. Древняя Русь и Великая степь / Gumilevica. Гипотезы, теории, мировоззрение. [Электронный ресурс].-URL: http://gumilevica.kulichki.net/ARGS/index.html (дата обращения: 10.01.2016).
6.
Гумилёв Л.Н. От Руси до России / Gumilevica. Гипотезы, теории, мировоззрение. – [Электронный ресурс].-URL: http://gumilevica.kulichki.net/R2R/index.html (дата обращения: 10.01.2016).
7.
Данилевский Н.Я. Россия и Европа. – М.: Инст. русской цивилизации, 2008.-816 с.
8.
Замятин Д.Н. Геоспациализм: онтологическая динамика пространственных образов // Социол. исслед.-2012.-№ 2.-С. 3-11.
9.
Каганский В.Л. Кривда и правда евразийства // Обществ. науки и современность-2003.-№5.-С. 70-83.
10.
Капицын В.М. Символьный контекст конституционализации национальных интересов // Ars Administrandi.-2011.-№ 3.-С. 5-19.
11.
Панарин А.С. Православная цивилизация. – М.: Институт русской цивилизации, 2014. – 1233 с.
12.
Разработанный предприятиями Роскосмоса, институтом РАН и МГУ проект Концепции российской лунной программы предусматривает создание лунного полигона и базы для добычи полезных ископаемых. URL: http://izvestia.ru/news/570482 (дата обращения: 08.02.2016).
13.
Республика Крым в составе РФ: год спустя. ВЦИОМ.-URL: http://wciom.ru/fileadmin/news/sobytiya/Krblm2015.pdf (дата обращения: 08.02.2016).
14.
Россияне о присоединении Крыма. Фонд Общественное мнение. URL: http://fom.ru/Politika/11883 (дата обращения: 10.01.2016).
15.
Тойнби А. Дж. Постижение истории.-М.: Прогресс, 1991.-736 с.
16.
Цымбурский В.Л. Россия-земля за Великим Лимитрофом: цивилизация и ее геополитика.-М.: Эдиториал УРСС, 2000. – 144 с.
17.
Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. В 2 т. Т. 1. – М.: Наука, 1991.-800 с.
18.
Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. Гештальт и действительность.-М.: Мысль, 1993.-663 с.
19.
Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 2. Всемирно-исторические перспективы.-М.: Мысль, 1998.-606 с.
20.
Bassin M. Space, Place, and Power in Modern Russia: Essays in the New Spatial History / M. Bassin, C. Ely, M. K. Stockdale.-DeKalb: Northern Illinois University Press, 2010.-268 p.
21.
Billington J. H. The Icon and the Axe: An Interpretative History of Russian Culture. – NY: Random House, 1970.-880 p.
22.
Billington J. H. Russia in Search of Itself. – Washington, DC: Woodrow Wilson Center, 2004.-234 p.
23.
Botz-Bornstein Т. Aesthetics and Politics of Space in Russia and Japan: A Comparative Philosophical Study.-Lanham, Md.: Lexington Books, 2009.-174 p.
24.
Burbank, J., Von Hagen, M. (eds.) Russian Empire: Space, People, Power, 1700-1930. Bloomington: Indiana University Press, 2007.-560 p.
25.
Gierus J. Russia's Road to Modernity. Warszawa: Institut Studiow Politycznych Polskiej Akademii Nauk, 1998.-107 p.
26.
Jowitt K. New World Disorder: The Leninist Extinction.-Berkeley: University of California Press, 1992. – 342 р.
27.
Jowitt K. The Leninist Response to National Dependency.-Berkeley, California: Institute of International Studies, 1978. – 85 р.
28.
Laruelle М. In the Name of the Nation: Nationalism and Politics in Contemporary Russia.-New York: Palgrave Macmillan, 2009.-254 p.
29.
Lerner R.E. Western Civilizations, Their History and Their Culture / R. E. Lerner, S. Meacham, E. M. Burns.-New York – London: W. W. Norton & Company, 1998. – 1123 p.
30.
Schimmelpenninck van der Oye, D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration.-New Haven: Yale University Press, 2010.-298 p.
31.
Shanin T. Russia as a Developing Society.-New Haven: Yale University Press, 1986. – 286 p.
32.
Sixsmith M. Russia: A 1000-Year Chronicle of the Wild East.-Overlook Books, 2013.-624 р.
33.
Stearns P. N. Western Civilization in World History.-New York: Routledge, 2003.-144 р.
34.
Turoma S. Empire De/Centered: New Spatial Histories of Russia and the Soviet Union / S. Turoma, M. Waldstein, N. Baron, U. Best.-Farnham: Ashgate Pub Co, 2013.-347 p.
References (transliterated)
1.
Berdyaev N.A. Evraziitsy // Evraziiskii vestnik. Kniga 4. Berlin, 1925. – Bib-ka russkoi relig.-filosof. i khudozh. lit-ry «Vѣkhi». – [Elektronnyi resurs].-URL: http://www.vehi.net/berdyaev/evrazis.html#_ftn1 (data obrashcheniya: 19.01.2016).
2.
Berdyaev N.A. Istoki i smysl russkogo kommunizma. – M.: Nauka, 1990. – 224 s.
3.
Berdyaev N.A. Russkaya ideya. – M.: AST, 2010. – 288 s.
4.
Gertsen A.I. Byloe i dumy. Chasti 4-5.-M.: GIKhL, 1958. – [Elektronnaya versiya].-Lib.ru: Biblioteka Moshkova. URL: http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0130.shtml (data obrashcheniya: 21.11.2015).
5.
Gumilev L.N. Drevnyaya Rus' i Velikaya step' / Gumilevica. Gipotezy, teorii, mirovozzrenie. [Elektronnyi resurs].-URL: http://gumilevica.kulichki.net/ARGS/index.html (data obrashcheniya: 10.01.2016).
6.
Gumilev L.N. Ot Rusi do Rossii / Gumilevica. Gipotezy, teorii, mirovozzrenie. – [Elektronnyi resurs].-URL: http://gumilevica.kulichki.net/R2R/index.html (data obrashcheniya: 10.01.2016).
7.
Danilevskii N.Ya. Rossiya i Evropa. – M.: Inst. russkoi tsivilizatsii, 2008.-816 s.
8.
Zamyatin D.N. Geospatsializm: ontologicheskaya dinamika prostranstvennykh obrazov // Sotsiol. issled.-2012.-№ 2.-S. 3-11.
9.
Kaganskii V.L. Krivda i pravda evraziistva // Obshchestv. nauki i sovremennost'-2003.-№5.-S. 70-83.
10.
Kapitsyn V.M. Simvol'nyi kontekst konstitutsionalizatsii natsional'nykh interesov // Ars Administrandi.-2011.-№ 3.-S. 5-19.
11.
Panarin A.S. Pravoslavnaya tsivilizatsiya. – M.: Institut russkoi tsivilizatsii, 2014. – 1233 s.
12.
Razrabotannyi predpriyatiyami Roskosmosa, institutom RAN i MGU proekt Kontseptsii rossiiskoi lunnoi programmy predusmatrivaet sozdanie lunnogo poligona i bazy dlya dobychi poleznykh iskopaemykh. URL: http://izvestia.ru/news/570482 (data obrashcheniya: 08.02.2016).
13.
Respublika Krym v sostave RF: god spustya. VTsIOM.-URL: http://wciom.ru/fileadmin/news/sobytiya/Krblm2015.pdf (data obrashcheniya: 08.02.2016).
14.
Rossiyane o prisoedinenii Kryma. Fond Obshchestvennoe mnenie. URL: http://fom.ru/Politika/11883 (data obrashcheniya: 10.01.2016).
15.
Toinbi A. Dzh. Postizhenie istorii.-M.: Progress, 1991.-736 s.
16.
Tsymburskii V.L. Rossiya-zemlya za Velikim Limitrofom: tsivilizatsiya i ee geopolitika.-M.: Editorial URSS, 2000. – 144 s.
17.
Chaadaev P.Ya. Polnoe sobranie sochinenii i izbrannye pis'ma. V 2 t. T. 1. – M.: Nauka, 1991.-800 s.
18.
Shpengler O. Zakat Evropy. Ocherki morfologii mirovoi istorii. T. 1. Geshtal't i deistvitel'nost'.-M.: Mysl', 1993.-663 s.
19.
Shpengler O. Zakat Evropy. Ocherki morfologii mirovoi istorii. T. 2. Vsemirno-istoricheskie perspektivy.-M.: Mysl', 1998.-606 s.
20.
Bassin M. Space, Place, and Power in Modern Russia: Essays in the New Spatial History / M. Bassin, C. Ely, M. K. Stockdale.-DeKalb: Northern Illinois University Press, 2010.-268 p.
21.
Billington J. H. The Icon and the Axe: An Interpretative History of Russian Culture. – NY: Random House, 1970.-880 p.
22.
Billington J. H. Russia in Search of Itself. – Washington, DC: Woodrow Wilson Center, 2004.-234 p.
23.
Botz-Bornstein T. Aesthetics and Politics of Space in Russia and Japan: A Comparative Philosophical Study.-Lanham, Md.: Lexington Books, 2009.-174 p.
24.
Burbank, J., Von Hagen, M. (eds.) Russian Empire: Space, People, Power, 1700-1930. Bloomington: Indiana University Press, 2007.-560 p.
25.
Gierus J. Russia's Road to Modernity. Warszawa: Institut Studiow Politycznych Polskiej Akademii Nauk, 1998.-107 p.
26.
Jowitt K. New World Disorder: The Leninist Extinction.-Berkeley: University of California Press, 1992. – 342 r.
27.
Jowitt K. The Leninist Response to National Dependency.-Berkeley, California: Institute of International Studies, 1978. – 85 r.
28.
Laruelle M. In the Name of the Nation: Nationalism and Politics in Contemporary Russia.-New York: Palgrave Macmillan, 2009.-254 p.
29.
Lerner R.E. Western Civilizations, Their History and Their Culture / R. E. Lerner, S. Meacham, E. M. Burns.-New York – London: W. W. Norton & Company, 1998. – 1123 p.
30.
Schimmelpenninck van der Oye, D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration.-New Haven: Yale University Press, 2010.-298 p.
31.
Shanin T. Russia as a Developing Society.-New Haven: Yale University Press, 1986. – 286 p.
32.
Sixsmith M. Russia: A 1000-Year Chronicle of the Wild East.-Overlook Books, 2013.-624 r.
33.
Stearns P. N. Western Civilization in World History.-New York: Routledge, 2003.-144 r.
34.
Turoma S. Empire De/Centered: New Spatial Histories of Russia and the Soviet Union / S. Turoma, M. Waldstein, N. Baron, U. Best.-Farnham: Ashgate Pub Co, 2013.-347 p.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"