Статья 'Российская эмиграция в Германии: психологическое состояние как гуманитарная проблема. 1917-1920-е гг.' - журнал 'Genesis: исторические исследования' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редакционный совет > Редакция и редакционная коллегия > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Genesis: исторические исследования
Правильная ссылка на статью:

Российская эмиграция в Германии: психологическое состояние как гуманитарная проблема. 1917-1920-е гг.

Ипполитов Сергей Сергеевич

кандидат исторических наук

Проректор по развитию, декан Факультета государственной культурной политики Московского государственного института культуры, ведущий научный сотрудник Российского научно-исследовательского института культурного и природного наследия имени Д.С. Лихачева

121433, Россия, г. Москва, ул. Б. Филевская, 69

Ippolitov Sergei Sergeevich

PhD in History

Vice-Rector for Development, Dean of the faculty of State Cultural Policy, Moscow State Institute of Culture; Leading Scientific Associate, Russian Scientific Research Institute for Cultural and Natural Heritage named after D. S. Likhachev

121433, Russia, g. Moscow, ul. B. Filevskaya, 69

nivestnik@yandex.ru
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.25136/2409-868X.2020.1.31903

Дата направления статьи в редакцию:

06-01-2020


Дата публикации:

09-02-2020


Аннотация: Автор подробно рассматривает такие аспекты темы как психологическая адаптация российских эмигрантов в германском обществе в исследуемый период. Особое внимание в статье уделяется российским гуманитарным организациям как каналам коммуникации между российскими беженцами и властями стран пребывания в деле распределения гуманитарной помощи, в решении правовых и административных вопросов; гуманитарному положению бывших русских военнопленных Первой мировой войны в Европе; психологическому состоянию российских эмигрантов как гуманитарной проблеме русского зарубежья. Методологической основой стали принципы историзма и системности. Системность подразумевает изучение поставленной проблемы в неразрывной взаимосвязи с процессами и событиями, происходящими в обществе в конкретный момент истории. История российской гуманитарной деятельности в эмиграции изучается как составная часть общеисторического контекста, в котором протекало развитие страны. В статье впервые в отечественной историографии исследуются психологические особенности адаптации российских эмигрантов в европейском обществе. В статье впервые вводится в научный оборот непубликовавшийся ранее автограф известного эмигрантского писателя и издателя Р.Б. Гуля. Частыми явлениями в морально-психологическом климате российских коллективов, в силу обстоятельств вынужденных долгое время жить обособленно в беженских лагерях в Германии, являлись депрессивные тенденции, культурный голод, трансформация морального облика под воздействием «полусвободного» образа жизни.В противовес постепенно исчезавшим надеждам, в качестве своеобразной компенсации образовавшегося духовного вакуума, в массовых настроениях российских эмигрантов стали появляться центростремительные тенденции; желание объединиться в национальные коллективы; обособиться от враждебной внешней среды; создать свой собственный, «русский» мир на чужбине.


Ключевые слова: лагеря военнопленных, эмиграция в Германии, психологическое состояние, адаптация эмигрантов, русские беженцы, Российская гуманитарная деятельность, социальная адаптация, гуманитарные организации, благотворительность, маргинализация

Abstract: The author examines the psychological adaptation of Russian émigré in the German society during the period in question. Special attention is paid to the Russian humanitarian organizations as communication channels between the Russian refugees and authorities of the hosting countries with regards to distribution of humanitarian aid, solution of legal and administrative issues; humanitarian situation among former Russian prisoners of the World War I in Europe; psychological state of Russian emigrants as a humanitarian problem of white émigré. Methodological framework consists of the principles of historicism and systematicity. The latter implies studying the problem in inseparable connection with the processes and events taking place in society at the particular moment in history. The author examines the history of Russian humanitarian activity in emigration as an element of general historical context in development of the country. This article is first within the Russian historiography to consider the psychological peculiarities of adaptation of Russian émigrés in the European society; as well as introduce into the scientific discourse previously unpublished autograph of the prominent émigré writer and publisher Roman Borisovich Gul. Depressive trends, cultural famine, transformation of moral image were frequent occurrences in the moral-psychological climate of Russian communities, due to the circumstances of long-term isolated living in the refugee camps in Germany. As a counterbalance to the gradually vanishing hopes, as a so-called compensation for the emerged spiritual vacuum, in the moods of Russian émigrés have formed the centripetal tendencies, desire to unite national groups, isolate from antagonistic external environment, create the own “Russian” world in a foreign land.



Keywords:

humanitarian organization, pow camp, social adaptation, emigration in Germany, psychological state, adaptation of emigrants, Russian refugees, Russian humanitarian activities, charity, marginalization

На сравнительно коротком отрезке истории – в 1920-х гг. – Германия стала одним из центров «русского рассеянья». Именно в этой стране нашли пристанище сотни тысяч соотечественников, вынужденных покинуть родину после кровопролития Гражданской войны. Здесь же находилось и огромное количество бывших русских военнопленных. В первой половине 1920-х гг. экономическая ситуация в Германии благоприятствовала притоку беженцев. Однако в этот же период времени впервые стал очевиден огромный узел психологических проблем, с которым позднее пришлось столкнуться русским колониям по всему миру.

Проблеме изучения повседневной жизни русских колоний, её психологических, гуманитарных, социальных аспектов, посвящено значительное количество исследований. Среди наиболее значимых для раскрытия темы, вынесенной в название статьи, можно назвать труды Н.Л. Новикова, И.П. Поляковой, С.Н. Боголюбова, Н.А. Давтяна, О.Ю. Марковцевой, кандидатскую диссертацию И.В. Сохань, учебные пособия В.Д. Лелеко и Е.В. Байковой, монографию Л.А. Савченко.[i] Перечисленные авторы затрагивали проблему психологического состояния российских беженцев фрагментарно, в контексте изучения повседневности как культурного феномена, но совокупность этих трудов позволяет проследить путь, по которому развивалась исследовательская мысль.

Теоретическому истолкованию понятия «социальная адаптация» посвящена классическая работа Г.Я. Тарле «Об особенностях изучения истории адаптации российских эмигрантов в XIX-XX веках».[ii] В процессе исследования адаптации беженцев автор акцентирует внимание на существовании нескольких «уровней» этого явления: физиологического, биологического, психологического, социального, лингвистического и географического.[iii] По мнению Г.Я. Тарле, они могут быть отнесены к составным частям обобщенного термина «гуманитарность».

Среди зарубежных историков российской эмиграции, в той или иной степени затрагивавших психологические проблемы беженцев, следует выделить труд Д.Х. Симпсона «The refugee problem».[iv] Это одно из первых исследований, посвященных изучению социального состава, настроений и процесса расселения беженцев в Европе. Значительное внимание в монографии Д.Х. Симпсона уделено особенностям, в том числе психологическим, «константинопольского периода», что стало новацией для историографии российской эмиграции того периода.

Современное состояние отечественной историографии российского зарубежья характеризуется более фрагментарным подходом к изучению тех или иных аспектов этого многопланового явления. Сегодня интерес исследователей концентрируется на локальных проблемах беженцев. В этом ряду исследований можно выделить труды, посвященные социокультурной адаптации отдельных социальных и профессиональных сообществ как части более широкого гуманитарного полотна российской эмиграции. Так, изучению организационных и ментальных особенностей русской военной эмиграции посвящены исследования Ю.С. Цурганова,[v] А.В. Жукова,[vi] С.А. Сотникова,[vii] и целого ряда других отечественных историков,[viii] изучавших эмиграцию, расселение и адаптацию русских воинских коллективов, их повседневную жизнь, психологическое состояние, трудовую и общественную деятельность.

Основой источниковой базы исследования стали документы Государственного архива Российской Федерации, а именно источники из фондов Русского заграничного исторического архива, существовавшего в Праге до конца Второй мировой войны, и в 1945 г. по решению Чехословацкого правительства переданного Академии наук СССР. В его фондах отложились документы большого количества российских гуманитарных организаций, осуществлявших на разных этапах поддержку беженцев: Российского общества Красного Креста, Земгора, благотворительных и профессиональных общественных объединений. Особый интерес в контексте исследуемой в статье проблемы представляют документы лагерей русских беженцев в Гарце и Альтенау. Выбор такой источниковой основы обусловлен значительным количеством материалов, касающихся повседневной жизни эмигрантов, их душевного и психологического состояния, конфликтных ситуаций, разбиравшихся специально созданными комиссиями.

Другим информативным комплексом источников по вынесенной в название статьи проблеме являются мемуары российских эмигрантов первой волны, созданные ими в разное время.[ix] Воспоминания российского издателя и публициста Иосифа Владимировича Гессена «Годы изгнания. Жизненный отчет»[x] занимают особое место в этом перечне. И.В. Гессен на страницах своей книги не только дал развернутое полотно первых, наиболее драматичных, лет изгнания, но и подробно осветил тот морально-психологический климат, который сложился в русской колонии в Германии. Являясь одним из основателей и руководителей русскоязычной газеты «Руль», И.В. Гессен получал огромное количество писем от соотечественников, нашедших приют в этой стране, и поэтому очень хорошо знал их настроения и психологическое состояние, что придает этому мемуарному источнику повышенную достоверность.

В этом же ряду воспоминаний очевидцев и участников событий находятся мемуары Р.Б. Гуля.[xi] В ходе архивного поиска удалось обнаружить ранее не вводившийся в научный оборот автограф писателя, который будет процитирован далее в статье.

Хронологически исследование охватывает период 1917-1920-х гг. Выбор такого временного отрезка обусловлен следующими обстоятельствами. С октябрьских событий 1917-го г. в историческом дискурсе впервые появляется устойчивое понятие «российская политическая эмиграция». И если начало массового исхода российских эмигрантов первой волны принято относить к 1920-му г., то для русских военнопленных, находившихся в европейских лагерях, момент принятия решения о возвращении или невозвращении на родину приходится на более ранний период. Именно с 1917-го г. в среде русских военнопленных начинается острое противостояние на политической почве. Поэтому 1917 год может считаться началом эмиграции значительной части находившихся на тот момент времени в германском плену российских граждан, принявших решение не возвращаться на родину. Второй крайней датой исследования выбраны 1920-е гг., поскольку в конце этого десятилетия численность русской колонии в Германии радикально сократилась. Этому способствовало резкое изменение экономической ситуации в стране, укрепление немецкой марки, вследствие чего жизнь в Германии для подавляющего большинства беженцев стала слишком дорогой. Однако на протяжении всего второго десятилетия ХХ в. Германия являлась одним из центров русской общественной и интеллектуальной жизни в изгнании. По названным причинам выбранный хронологический отрезок позволяет максимально полно осветить поставленную в статье проблему.

Географически исследование ограничено территорией Германии из-за особой роли, которую играла эта страна в судьбе российских беженцев в исследуемый период. Став в начале 1920-х гг. одним из главных направлений беженского потока из России, сконцентрировав на своей территории огромное количество русских военнопленных Первой мировой войны, Германия на протяжении целого десятилетия оставалась одной из столиц «беженского рассеянья». По этим причинам изучение психологического состояния и российской гуманитарной деятельности именно в этой стране представляется весьма важным.

Под психологическим состоянием эмигрантов в статье понимается комплекс поведенческих компонентов, находивших проявление в повседневной жизни русской колонии, и являвшихся реакцией на социокультурный стресс и условия беженского положения. Психологическое состояние эмигрантов изучается исключительно в контексте их адаптации в изгнании; как следствие процессов, происходивших в русских колониях по всему миру в обозначенный период, и увязывается с поведенческими стратегиями и адаптационными моделями конкретных групп эмигрантов: бывших военнопленных, участников Белого движения, гражданских беженцев.

Под гуманитарными в статье понимается комплекс проблем, относящихся к правам и интересам человека, его личности: праву на труд, охрану здоровья, образование, доступ к культурным благам.

Основной мотив в психологии и мироощущении российских эмигрантов во всех странах мира в первые годы пребывания в изгнании сводился к убежденности, что нынешнее их положение – лишь временное несчастье, которое не может продолжаться вечно, и рано или поздно власть большевиков в России падет под ударами изнутри или извне. Надежды на возвращение на родину продолжали жить в настроениях эмигрантов даже после того, как стали очевидны успехи советской власти в упрочении режима и в строительстве мирной жизни. Причем надежды эти были столь сильны, что многие российские эмигранты в короткий срок «проедали» те небольшие суммы денег, которые им удавалось вывезти из России, но не задумывались о завтрашнем дне на чужбине; не стремились искать работу; адаптироваться в новом обществе. И.В. Гессен писал по этому поводу: «В этом смысле легковерны были все. А в особенности, эмигрант-обыватель. Он был каменно убежден в своей «чемоданной философии» – в этом году нет, но в будущем обязательно вернемся! Так этот обыватель и просидел всю эмиграцию на чемодане».[xii]

Такая «чемоданная философия» стала причиной многих человеческих трагедий. Зачастую именно она, а не правовые или социально-экономические причины становились преградой в процессе социальной адаптации эмигрантов, тормозя и затрудняя его.

Нельзя не учитывать и целенаправленную деятельность советского руководства по пропаганде, направленной на разложение российской эмиграции. Большевики понимали тот огромный пропагандистский потенциал, который сокрыт в массе людей, изведавших тяготы гражданской войны и изгнания. Уже в 1918 году В.И. Ленин в своем выступлении на заседании ЦК РСДРП(б) обращал внимание, что «заключая мир, мы можем сразу обменяться военнопленными и этим самым мы в Германию перебросим громадную массу людей, видевших нашу революцию на практике, обученные ею, они смогут работать над пробуждением ее в Германии».[xiii] Та же мысль прозвучала и в 1919 году на VIII съезде РКП(б): «Сотни тысяч военнопленных из армий, которые империалисты строили исключительно в своих целях, передвинутые в Венгрию, в Германию, в Австрию, создали то, что бациллы большевизма захватили эти страны целиком».[xiv]

Постепенно к людям приходило осознание, что эмиграция – это надолго, а с пониманием этого факта чувство тоски, потерянности в чужом мире, ностальгии по оставленной родине стало преобладать в настроениях эмигрантов. И тогда получило начало другое явление: российские колонии начали консолидироваться, устанавливаться новые связи между людьми; связи, основанные на общем, объединявшем их чувстве. Центростремительные тенденции в психологии российских эмигрантов наиболее ярко проявлялись в их желании общаться на родном языке в своем , русском кругу; читать свои газеты; ходить в свои рестораны и есть знакомые с детства блюда. Проявлялись эти тенденции и в молодежной среде, в силу своего возраста наиболее подверженной ассимилирующему воздействию социокультурной среды. Владеющие немецким языком молодые российские эмигранты, вполне благополучные в материальном отношении, не всегда стремились закрепить свое правовое положение в Германии, вступая в смешанные браки с немецкими гражданами. Вопреки логике, они искали спутников жизни именно в русской среде, используя иногда для этого довольно нестандартные способы. Попытки сохранить собственную культуру, язык, национальное духовное наследие тормозили ассимиляционные процессы, препятствуя денационализации иногда в ущерб здоровому рационализму. Так, в материалах Трудовой комиссии Общества помощи русским гражданам в Берлине сохранился документ – своего рода брачное объявление следующего содержания: «Ищущей [так в источнике] Вами работы у меня нет. Я могу предложить Вам только одно, если Вы барышня или молодая вдова – это брак. Я одинок, холост, служу. Жалованья получаемого, надеюсь, хватит и на двоих».[xv] Поиск спутницы жизни русским беженцем в среде безработных молодых женщин в данном случае свидетельствовал о приоритете нематериальных ценностей в эмигрантской среде, неосознанном желании противостоять процессу ассимиляции, зачастую в ущерб социальной адаптации.

Другой особенностью духовного мира и поведенческих стереотипов в среде российских эмигрантов, бывших в свое время участниками Белого движения, были попытки сохранить внешние признаки существования между ними отношений воинской субординации. Боязнь оказаться вне рамок военного коллектива; чувство незащищенности, свойственное большинству военнослужащих, увольняемых в запас, в условиях эмиграции приобрели гипертрофированный характер. Военная атрибутика, приказы, общие собрания, свято хранимые боевые знамена – все это заполняло духовный и ментальный вакуум, помогало преодолеть самый трудный – начальный – этап социальной адаптации. Но даже в конце 1930-х гг. в среде русской военной эмиграции сохранялась приверженность к «моральной компенсации» неблагоприятного внешнего воздействия. В документах РОВС можно обнаружить приказы следующего содержания: «Дивизион Лейб-гвардии Терских и Кубанских сотен именовать: Собственным Его Величества конвоем. Конвой Его Величества зачислить в состав Соединения группы Частей Императорской армии».[xvi] Ничем иным, как попыткой сохранения духовной традиции, появление подобного рода документа в апреле 1939 г. объяснить невозможно.

Кроме того, как следует из целого ряда источников,[xvii] ослабление этой духовной зависимости бывших русских офицеров и солдат от «требований устава и присяги» влекло за собой, зачастую, целый комплекс психологических расстройств и отклонений, заканчивавшихся иногда маргинализацией и полным распадом личности.

Особенной широтой отличался спектр психологических отклонений у эмигрантов, живших в беженских лагерях. Весь комплекс социально-экономических, политических, правовых и моральных факторов беженского существования на ограниченной территории лагеря, фактически в состоянии «полусвободы», в среде соотечественников, озабоченных приоритетной задачей физического выживания, неизбежно влекли за собой появление самых разнообразных фобий, психозов и иных психических расстройств. Источником, дающим исчерпывающую информацию по данной проблематике, служит комплекс документов Управления лагерей русских беженцев в Гарце, посвященный разбору жалоб и конфликтных ситуаций, возникавших в эмигрантской среде.

Характерно, что жалобы, касающиеся материального положения и уровня жизни в лагерях, встречаются крайне редко. Основная же их масса посвящена взаимоотношениям между эмигрантами, возникавшими в процессе трудовой деятельности и повседневной жизни.

Самая ранняя информация по этому вопросу относится к началу 1919 г., когда в Германию прибыли первые российские эмигранты из Украины. В их число входили, главным образом, офицеры и их семьи, для которых петлюровский переворот грозил смертью. Под охраной германского военного командования они были вывезены четырьмя эшелонами в Германию и размещены в лагерях Зальцведем, Вецлоер, Реймштадт и Гарц. В этих лагерях русские офицеры-эмигранты находились на положении военнопленных, наравне с остальной массой взятых в плен на фронтах мировой войны русских солдат. Однако с первых дней их совместного пребывания в лагерях проявился непримиримый конфликт между пробольшевистски настроенными солдатами и прибывшими из Украины русскими офицерами. Российский Красный Крест, в частности, отмечал в лагере Зальцведем «…крайне нетерпимое отношение к офицерам». В силу этого обстоятельства немецкое командование вынуждено было пойти на переселение офицеров и их семей в специально для этой цели нанятый кургауз[xviii] Гельмштадт.[xix] Подобные конфликты носили откровенно политический характер, и не были связаны с психологическими особенностями процесса социальной адаптации российских эмигрантов.

Совершенно иная ситуация сложилась в начале 1920-х гг. после прибытия в Германию основной массы эмиграции. Беднейшая ее часть, расселенная в беженских лагерях и вынужденная вести тяжелую борьбу за физическое выживание, оказалась наименее адаптивна в психологическом плане. Соблюдение цивилизованных норм общежития, создание благоприятного морального климата в коллективе беженского лагеря оказались для значительного числа эмигрантов крайне сложной задачей. Наряду с высокими образцами стойкости, верности покинутой родине и высокой культуры, в эмигрантской среде существовали и негативные психологические явления, вызванные тяжелыми условиями повседневного быта и борьбой за существование. Подозрительность, нетерпимость, мнительность, боязнь преследования, немотивированная вспыльчивость и раздражительность – лишь часть поведенческого спектра российских эмигрантов в беженских лагерях. Вот наиболее типичные примеры из повседневной жизни обитателей лагеря Вильдеман. Рапорт беженца, фамилия которого не сохранилась: «В городе, делая покупки, обедая в ресторане, я неоднократно замечал многообещающие улыбки, многозначительные фразы, которые, к большому моему сожалению, как холостому, не могли быть не замечены. Такие фразы и действия [вписано позднее] особенно ярки были тогда, когда мы остались одни».[xx]

В процитированном документе речь шла всего лишь о попытках одной молодой женщины познакомиться с автором доноса. Далее на нескольких листах излагалась история этого знакомства с подробным описанием мимики, слов, жестов и интонаций. В заключение автор просил руководство лагеря оградить его от этих, как он считал, «домогательств».

Вызывает удивление не сам факт появления подобного доноса, а реакция на него лагерного начальства. Были предприняты определенные следственные действия с целью установления истинности изложенных фактов, но аморальность самого «автора» осуждению подвергнута так и не была.

Подобные дела, касавшиеся «морального облика» русских беженцев, возникали очень часто; доносительство приобрело характер явления. Объяснение этому факту, думается, также сокрыто скорее в области психологии, нежели мотивировано политическими или иными факторами. Жизнь в ограниченном пространстве; культурная и языковая изоляция от внешнего мира и, как следствие, вынужденная необходимость общения с ограниченным кругом собеседников из беженского лагеря; неопределенность перспектив дальнейшего существования и опасения в этой связи за свою дальнейшую судьбу, и, наконец, самое главное – оторванность от родины и всевозрастающее понимание невозможности возвращения домой, создавали постоянный стресс у людей, находившихся в условиях постоянного социокультурного стресса. Культурный голод, моральная усталость и депрессия порождали на свет приведенные выше образчики взаимоотношений между эмигрантами. В этом смысле лагеря русских беженцев в Германии в наименьшей степени способствовали социальной адаптации эмигрантов. И хотя предпринимались попытки «прорвать» эту культурную и духовную «блокаду» со стороны, в частности, Российского общества Красного Креста, устраивавшего в лагерях лекции, культурные вечера, показ кинофильмов, доставку свежих газет и книжных новинок,[xxi] тем не менее, давление внешней агрессивной среды было сильнее, и последствия этого давления негативно сказывались на психическом состоянии эмигрантов.

Характерен в этом смысле документ, выявленный в процессе архивного поиска в Государственном архиве Российской Федерации. Это не публиковавшийся ранее и неизвестный исследователям автограф Романа Гуля, русского писателя-эмигранта, издателя, общественного деятеля и мемуариста, оставившего заметное литературное наследие. Берлинский период жизни Р. Гуля, начавшийся в 1920 г., хорошо известен исследователям. Однако подробности его пребывания в лагерях Дебериц и Хельмштедте в Гарце еще мало изучены. Обнаруженный документ позволяет пролить свет на некоторые обстоятельства жизни писателя, относящиеся к 1919 г. Молодой человек волею обстоятельств оказался втянут в неприятный конфликт со своим соседом по фамилии Ган, обвинившим его в нечестности при распределении гуманитарной помощи – ботинок. Р. Гуль вынужден был давать письменные объяснения, что и позволило нам сегодня исследовать быт бывших русских военнопленных в Германии, описанный рукой будущего члена берлинского Союза русских писателей и журналистов: «Я имею одну старую пару [ботинок], почему и получил вторую от инспектора. Заявление Гана меня оскорбило. Я вошел в его комнату и сказал ему следующее: Вы говорили, что я получил четвертую пару? За такие сплетни, если бы вы были порядочным человеком, я бы вам дал по физиономии. Выходя из комнаты, я сказал по адресу Гана: инспекторский шпион!».[xxii]

В этом небольшом эпизоде слились воедино сразу несколько морально-психологических факторов, выдающих неустойчивое, подавленное психическое состояние участников конфликта. Повышенная обидчивость и мнительность участников конфликта, перешедшая разумные пределы во все еще сохранявшем внешние признаки военной подчиненности коллективе; гипертрофированная подозрительность, вспыльчивость, выдававшие оскорбленное самолюбие и уязвленную гордость. Чувства боевых офицеров, прошедшего фронты мировой и гражданской войн, и вынужденных принимать унизительную гуманитарную помощь поношенной обувью, не могли не быть оскорблены и повлекли столь острую обоюдную реакцию.

Еще одной характерной чертой состояния российских беженцев было широкое распространение антисемитских настроений. Этот факт признавался самой эмигрантской общественностью. В газете «Последние новости» от 29 мая 1928 г. была напечатана статья С. Литовцева под заглавием «Диспут об антисемитизме», в которой, помимо прочего, говорилось следующее: «В начале 1920-х гг. эмигрантский антисемитизм носил прямо-таки болезненный характер – это была своего рода белая горячка».[xxiii] Логическим продолжением этой истерии стал труд В.В. Шульгина «Что нам в них не нравится…», вышедший в свет в 1929 г.[xxiv] и ставший своего рода идеологическим обоснованием названного явления.

Одной из причин развития антисемитизма в среде российской эмиграции было уделено внимание в исследовании У. Лакера: «Потерпевшим поражение был необходим козел отпущения. Кто в действительности привел царскую Россию к развалу? Кто нанес удар в спину непобедимым германским войскам? Разве не факт, что после войны евреи оказались на видных политических постах в Германии и России, что повысился их вес в экономической и культурной жизни этих стран? Правые в России и Германии поняли, что они не должны видеть причину поражения в своих ошибках – дело во внешнем враге. Психологически такое решение было приемлемо повсюду».[xxv]

Исследование особенностей психологии человека в эмиграции – задача чрезвычайно масштабная; решить ее в рамках одной научной статьи практически невозможно. Однако некоторые закономерности в формировании массовых настроений и психологии российских эмигрантов вполне очевидны.

Первая из них – неверие в длительный характер изгнания; надежда на скорое окончание эмиграции и возвращение на родину. Подобные настроения были характерны особенно в начальный период социальной адаптации, осложняя и замедляя ее процесс. В массовых настроениях российских эмигрантов были заметны центростремительные тенденции; желание объединиться в национальные коллективы; обособиться от враждебной внешней среды; создать свой собственный, «русский» мир на чужбине.

Частыми явлениями в морально-психологическом климате российских коллективов, в силу обстоятельств вынужденных долгое время жить обособленно в беженских лагерях в Германии, являлись депрессивные тенденции, культурный голод, трансформация морального облика под воздействием «полусвободного» образа жизни. Перечисленные факторы также осложняли социальную адаптацию эмигрантов.

На фоне такого духовного «плюрализма» в среде российской эмиграции особое значение начала приобретать ее способность к самоорганизации, к созданию в зарубежье действенных общественных, коммерческих и профессиональных структур, которые могли бы оказывать ощутимое воздействие на ход адаптационного процесса.

Низкие темпы социальной адаптации были обусловлены и социальным составом эмиграции. Его оценка может носить лишь относительный характер и сравниваться с русским колониями в других европейских государствах. Подобного рода сравнение позволяет сделать вывод о том, что эмиграция в Германии имела существенные особенности. В ее социальном составе преобладали выходцы из состоятельных слоев российского общества, представители бизнеса и интеллигенции. Одновременно и грань, отделявшая наиболее состоятельные слои эмиграции от беднейших соотечественников, вынужденно находившихся в беженских лагерях, в Германии была особенно широка. Соответственно и адаптационные возможности этих крайних социальных групп были существенно ниже, чем, например, трудоспособной части участников белого движения, в большинстве своем нашедших убежище в Юго-Восточной Европе или во Франции.

Затрудняла социальную адаптацию и целенаправленная политика германских властей по правовому «вытеснению» эмиграции; общий «правовой фон» не был благоприятным для «лиц без гражданства».

Перечисленные выше явления не были случайными следствиями послевоенной ситуации в Германии, а являлись спланированной политикой германских властей по использованию «эмигрантской карты» для осуществления внешнеполитических планов. В результате российская колония стала, своего рода, индикатором интересов Германии во внешней политике в каждый момент времени.

Не менее очевидно и то, что подобная политика Германского государства имела успех: численность российской колонии неуклонно сокращалась, и далеко не последними причинами этого процесса являлись именно правовые.

Неблагоприятная правовая ситуация усугубляла и нравственные страдания эмигрантов. Неверие в длительный характер изгнания; надежда на скорое окончание эмиграции и возвращение на родину разбивались о суровую реальность повседневной жизни в Германии. С другой стороны, подобные настроения, характерные особенно в начальный период социальной адаптации, осложняли и замедляли ее процесс.

В противовес постепенно исчезавшим надеждам, в качестве своеобразной компенсации образовавшегося духовного вакуума, в массовых настроениях российских эмигрантов стали появляться центростремительные тенденции; желание объединиться в национальные коллективы; обособиться от враждебной внешней среды; создать свой собственный, «русский» мир на чужбине.

Однако существовала и «обратная сторона медали»: частыми явлениями в морально-психологическом климате российских коллективов, в силу обстоятельств вынужденных долгое время жить обособленно в беженских лагерях в Германии, являлись депрессивные тенденции, культурный голод, трансформация морального облика под воздействием «полусвободного» образа жизни. Перечисленные факторы также осложняли социальную адаптацию эмигрантов.

Библиография
1.
См. подробнее: Ипполитов С.С. Российская эмиграция и Европа: Несостоявшийся альянс. М., 2004.-356 с.
2.
ГА РФ. Ф. 5817. Оп. 1. Д. 9. Л. 20.
3.
ГА РФ. Ф. 5817. Оп. 1. Д. 41. Л. 30 об.
4.
ГА РФ. Ф. 5817. Оп. 1. Д. 9. Л. 7.
5.
ГА РФ. Ф. 6009. Оп. 1. Д. Л. 22.
6.
ГА РФ. Ф. 5815. Оп. 1. Д. 13. л. 264.
7.
ГА РФ. Ф. 5853. Оп. 1. Д. 68 (2). Л. 117.
8.
Бок М.П. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. Нью-Йорк, Издательство им. Чехова, 1953.
9.
Борман А.А. А.В. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям сына. – Лувен; Вашингтон, 1964. – 334 с.
10.
Валентинов Н.В. Supremum vale // Возрождение. 1951. – № 18. – С. 59-79.
11.
Васильчиков Б.А. «Об охоте и не только о ней…» // Наше наследие. – 2002. – № 63.
12.
Волков-Муромцев Н.В. Юность: От Вязьмы до Феодосии (1902-1920). – Paris: YMCA-Press, 1983. – 426 с.
13.
Волконский С.М. Мои воспоминания.
14.
Врангель Н.Е. Воспоминания: от крепостного права до большевиков.
15.
Голицына И.Д. Воспоминания о России (1900-1932) / Пер. с англ. Т.И. Голицыной, О.А. Несмеяновой. – М. Айрис-пресс, 2005. – 224 с.
16.
Кривошеина Н.А. Четыре трети нашей жизни. – Москва: Русский путь, 1999. – 288 с.
17.
Кшесинская М.-М. Ф. Воспоминания.
18.
Маковский С.К. Портреты современников. – Нью-Йорк, 1955. – 413 с.
19.
Мейер Ю.К. Записки последнего кирасира // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв.: Альманах. – М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 1995. – С. 547-636.
20.
Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. – М.: Художественная литература, 1980. – 527 с.
21.
Трубецкой С. Е. Минувшее / Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой; предисл. Н. А. Руднева. – М.: ДЭМ, 1991.-340 с.
22.
Уварова П.С. Былое. Давно прошедшие счастливые дни / Подгот. Текста и писем, коммент. Н.Б. Стрижовой // Труды ГИМ. – М., 2005. – Вып. 144. – 336 с.
23.
Цуриков Н.А. Прошлое // Новый журнал. – 2003. – № 230.
24.
Шидловский С.Н. Записки белого офицера. – СПб.: Алетейя, 2007. – 88 с.
25.
Юсупов Ф. Ф. Мемуары: В 2-х кн.: До изгнания, 1887-1919. В изгнании.
26.
Гессен И.В. Жизненный отчет / И. В. Гессен.-Берлин: [б.и.], 1937.-414 с
27.
Новикова Н.Л. Повседневность как феномен культуры. Саранск. 2003.-119 с.
28.
Боголюбова С.Н. Повседневность: пространство социальной идентичности: дис. доктора философских наук. Ростов-на-Дону, 2011.
29.
Полякова И.П. Повседневность: история и теория (социально-философский аспект). Липецк. 2009.-170 с.;
30.
Марковцева О.Ю. Повседневность как предмет социально-философского анализа: дис. кандидата философских наук. Ульяновск, 2003.-165 с.
31.
Сохань И.В. Повседневность как универсальное основание человеческой культуры: дис. кандидата философских наук. Томск, 1999.
32.
Лелеко В.Д. Эстетика повседневности: Учеб. пособие по спецкурсу. СПб. 1994.-145 с.
33.
Сохань И.В. Повседневность как универсальное основание человеческой культуры: автореферат дис. кандидата философских наук Томск, 1999.
34.
Розенберг Н.В. Культура повседневности: методология исследования. Тамбов. 2010.-200 с.
35.
Феномен повседневности в литературе ХХ века. Воронеж. 2013.-205 с.
36.
Лукаш Н.П. Диалектика быта и повседневности. Нижневартовск. 2007.-С. 118-123.
37.
Тарле Г.Я. Об особенностях изучения истории адаптации российских эмигрантов в XIX-XX веках. // История российского зарубежья. Проблемы адаптации мигрантов в XIX-XX веках. М., 1996. 346 с.
38.
Жуков А.В. Российская военная эмиграция в Польше и её военные последствия: 1917-1945 гг.: дис. канд. ист. наук.-М., 2014.
39.
Сотников С.А. Российская военная эмиграция во Франции в 1920-1945 гг.: дис. канд. ист. наук.-М., 2006.
40.
Бухтерев В.Б. Российская военная эмиграция в Германии в 1920-1945 гг.: дис. канд. ист. наук.-М., 2006.
41.
Бегидов А.М. Военно-учебные заведения российской эмиграции в 1920-30-е годы: дис. канд. ист. наук.-М., 1998.
42.
Климутин В.А. Российская военно-морская эмиграция в 1920-1930-е годы: дис. канд. ист. наук.-М., 2006.
43.
Голдин В.И. Солдаты на чужбине: Русский Общевоинский союз, России и русское зарубежье в XX-XXI веках.-Архангельск, 2006. 198 с.
44.
Голдин В.И. Армия в изгнании: страницы истории Русского Общевоинского союза.-Архангельск; Мурманск, 2002. 224 с.
45.
Гуль Р.Б. В рассеяньи сущие. Берлин, 1922.
46.
Гуль Р.Б. Ораниенбург: что я видел в гитлеровском концлагере. Париж, 1937.184 с.
47.
Гуль Р.Б. Я унес Россию. Париж, 1938. 196 с.
48.
Гуль. Р. Я унес Россию. Апология эмиграции. Т. 1. Россия в Германии. Нью-Йорк, 1984. С. 122.
49.
Ленин В.И. Полн. собр. соч.: изд. 4. Л., 1949. Т. 26. С. 461.
50.
Шульгин В.В. Что нам в них не нравится… М., 1992. 224 с.
51.
Лакер У. Россия и Германия наставники Гитлера. Вашингтон, 1991. С. 143
References (transliterated)
1.
Sm. podrobnee: Ippolitov S.S. Rossiiskaya emigratsiya i Evropa: Nesostoyavshiisya al'yans. M., 2004.-356 s.
2.
GA RF. F. 5817. Op. 1. D. 9. L. 20.
3.
GA RF. F. 5817. Op. 1. D. 41. L. 30 ob.
4.
GA RF. F. 5817. Op. 1. D. 9. L. 7.
5.
GA RF. F. 6009. Op. 1. D. L. 22.
6.
GA RF. F. 5815. Op. 1. D. 13. l. 264.
7.
GA RF. F. 5853. Op. 1. D. 68 (2). L. 117.
8.
Bok M.P. Vospominaniya o moem ottse P.A. Stolypine. N'yu-Iork, Izdatel'stvo im. Chekhova, 1953.
9.
Borman A.A. A.V. Tyrkova-Vil'yams po ee pis'mam i vospominaniyam syna. – Luven; Vashington, 1964. – 334 s.
10.
Valentinov N.V. Supremum vale // Vozrozhdenie. 1951. – № 18. – S. 59-79.
11.
Vasil'chikov B.A. «Ob okhote i ne tol'ko o nei…» // Nashe nasledie. – 2002. – № 63.
12.
Volkov-Muromtsev N.V. Yunost': Ot Vyaz'my do Feodosii (1902-1920). – Paris: YMCA-Press, 1983. – 426 s.
13.
Volkonskii S.M. Moi vospominaniya.
14.
Vrangel' N.E. Vospominaniya: ot krepostnogo prava do bol'shevikov.
15.
Golitsyna I.D. Vospominaniya o Rossii (1900-1932) / Per. s angl. T.I. Golitsynoi, O.A. Nesmeyanovoi. – M. Airis-press, 2005. – 224 s.
16.
Krivosheina N.A. Chetyre treti nashei zhizni. – Moskva: Russkii put', 1999. – 288 s.
17.
Kshesinskaya M.-M. F. Vospominaniya.
18.
Makovskii S.K. Portrety sovremennikov. – N'yu-Iork, 1955. – 413 s.
19.
Meier Yu.K. Zapiski poslednego kirasira // Rossiiskii Arkhiv: Istoriya Otechestva v svidetel'stvakh i dokumentakh XVIII-XX vv.: Al'manakh. – M.: Studiya TRITE: Ros. Arkhiv, 1995. – S. 547-636.
20.
Sukhotina-Tolstaya T. L. Vospominaniya. – M.: Khudozhestvennaya literatura, 1980. – 527 s.
21.
Trubetskoi S. E. Minuvshee / Knyaz' Sergei Evgen'evich Trubetskoi; predisl. N. A. Rudneva. – M.: DEM, 1991.-340 s.
22.
Uvarova P.S. Byloe. Davno proshedshie schastlivye dni / Podgot. Teksta i pisem, komment. N.B. Strizhovoi // Trudy GIM. – M., 2005. – Vyp. 144. – 336 s.
23.
Tsurikov N.A. Proshloe // Novyi zhurnal. – 2003. – № 230.
24.
Shidlovskii S.N. Zapiski belogo ofitsera. – SPb.: Aleteiya, 2007. – 88 s.
25.
Yusupov F. F. Memuary: V 2-kh kn.: Do izgnaniya, 1887-1919. V izgnanii.
26.
Gessen I.V. Zhiznennyi otchet / I. V. Gessen.-Berlin: [b.i.], 1937.-414 s
27.
Novikova N.L. Povsednevnost' kak fenomen kul'tury. Saransk. 2003.-119 s.
28.
Bogolyubova S.N. Povsednevnost': prostranstvo sotsial'noi identichnosti: dis. doktora filosofskikh nauk. Rostov-na-Donu, 2011.
29.
Polyakova I.P. Povsednevnost': istoriya i teoriya (sotsial'no-filosofskii aspekt). Lipetsk. 2009.-170 s.;
30.
Markovtseva O.Yu. Povsednevnost' kak predmet sotsial'no-filosofskogo analiza: dis. kandidata filosofskikh nauk. Ul'yanovsk, 2003.-165 s.
31.
Sokhan' I.V. Povsednevnost' kak universal'noe osnovanie chelovecheskoi kul'tury: dis. kandidata filosofskikh nauk. Tomsk, 1999.
32.
Leleko V.D. Estetika povsednevnosti: Ucheb. posobie po spetskursu. SPb. 1994.-145 s.
33.
Sokhan' I.V. Povsednevnost' kak universal'noe osnovanie chelovecheskoi kul'tury: avtoreferat dis. kandidata filosofskikh nauk Tomsk, 1999.
34.
Rozenberg N.V. Kul'tura povsednevnosti: metodologiya issledovaniya. Tambov. 2010.-200 s.
35.
Fenomen povsednevnosti v literature KhKh veka. Voronezh. 2013.-205 s.
36.
Lukash N.P. Dialektika byta i povsednevnosti. Nizhnevartovsk. 2007.-S. 118-123.
37.
Tarle G.Ya. Ob osobennostyakh izucheniya istorii adaptatsii rossiiskikh emigrantov v XIX-XX vekakh. // Istoriya rossiiskogo zarubezh'ya. Problemy adaptatsii migrantov v XIX-XX vekakh. M., 1996. 346 s.
38.
Zhukov A.V. Rossiiskaya voennaya emigratsiya v Pol'she i ee voennye posledstviya: 1917-1945 gg.: dis. kand. ist. nauk.-M., 2014.
39.
Sotnikov S.A. Rossiiskaya voennaya emigratsiya vo Frantsii v 1920-1945 gg.: dis. kand. ist. nauk.-M., 2006.
40.
Bukhterev V.B. Rossiiskaya voennaya emigratsiya v Germanii v 1920-1945 gg.: dis. kand. ist. nauk.-M., 2006.
41.
Begidov A.M. Voenno-uchebnye zavedeniya rossiiskoi emigratsii v 1920-30-e gody: dis. kand. ist. nauk.-M., 1998.
42.
Klimutin V.A. Rossiiskaya voenno-morskaya emigratsiya v 1920-1930-e gody: dis. kand. ist. nauk.-M., 2006.
43.
Goldin V.I. Soldaty na chuzhbine: Russkii Obshchevoinskii soyuz, Rossii i russkoe zarubezh'e v XX-XXI vekakh.-Arkhangel'sk, 2006. 198 s.
44.
Goldin V.I. Armiya v izgnanii: stranitsy istorii Russkogo Obshchevoinskogo soyuza.-Arkhangel'sk; Murmansk, 2002. 224 s.
45.
Gul' R.B. V rasseyan'i sushchie. Berlin, 1922.
46.
Gul' R.B. Oranienburg: chto ya videl v gitlerovskom kontslagere. Parizh, 1937.184 s.
47.
Gul' R.B. Ya unes Rossiyu. Parizh, 1938. 196 s.
48.
Gul'. R. Ya unes Rossiyu. Apologiya emigratsii. T. 1. Rossiya v Germanii. N'yu-Iork, 1984. S. 122.
49.
Lenin V.I. Poln. sobr. soch.: izd. 4. L., 1949. T. 26. S. 461.
50.
Shul'gin V.V. Chto nam v nikh ne nravitsya… M., 1992. 224 s.
51.
Laker U. Rossiya i Germaniya nastavniki Gitlera. Vashington, 1991. S. 143

Результаты процедуры рецензирования статьи

В связи с политикой двойного слепого рецензирования личность рецензента не раскрывается.
Со списком рецензентов издательства можно ознакомиться здесь.

РЕЦЕНЗИЯ на статью
Интеграция российской эмиграции в германское общество: психологическое состояние как гуманитарная проблема. 1917-1930-е гг.

Название отчасти соответствует содержанию материалов статьи.
В названии статьи условно просматривается научная проблема, на решение которой направлено исследование автора.
Рецензируемая статья представляет относительный научный интерес. Автор не разъяснил выбор темы исследования и не обосновал её актуальность.
В статье не сформулирована цель исследования. Автор некорректно указал предмет исследования («Россия и её граждане в крупнейших международных конфликтах через гуманитарное положение русских военнопленных Первой мировой войны в Европе; российские гуманитарные организации как каналы коммуникации между массой российских беженцев и властями стран пребывания в деле распределения гуманитарной помощи, в решении правовых вопросов и административных вопросов; как стабилизирующий фактор, позволивший сотням тысяч соотечественников адаптироваться в новом для них обществе»), не сумел описать методы, использованные им в ходе проведения исследования. На взгляд рецензента, основные элементы «программы» исследования автором не вполне продуманы, что отразилось на его результатах.
Автор не представил результатов анализа историографии проблемы и некорректно сформулировал новизну предпринятого исследования («Впервые была выявлена и сформулирована зависимость сохранения гражданской идентичности значительных масс людей в условиях враждебной среды от гуманитарной деятельности гражданского общества и от способности общества к самоорганизации и консолидации на идее сохранения национальной культуры, языка и традиций»), что является существенным недостатком статьи.
Апелляция к оппонентам в статье отсутствует.
Автор избирательно опирался на источники и актуальные научные труды по теме исследования. В статье наблюдается острый дефицит ссылок на источники и научную литературу.
Автор не разъяснил выбор и не охарактеризовал круг источников, привлеченных им для раскрытия темы.
Автор не разъяснил и не обосновал выбор хронологических рамок исследования.
Автор не разъяснил и не обосновал выбор географических рамок исследования.
На взгляд рецензента, автор не сумел грамотно использовать источники, стремился выдержать научный стиль изложения, грамотно использовать методы научного познания, но не сумел соблюсти принципы логичности, систематичности и последовательности изложения материала.
Вместо вступления автор сообщил, что «русские диаспоры по всему миру создали собственные культурные оазисы» т.д., что «попытки сохранить собственную культуру, язык, национальное духовное наследие тормозили ассимиляционные процессы» т.д. и неожиданно, что «особенностью духовного мира и поведенческих стереотипов в среде российской военной эмиграции были попытки сохранить внешние признаки существования между ними отношений воинской субординации» т.д., затем, что «в среде российской эмиграции особое значение начала приобретать ее способность к самоорганизации, к созданию в зарубежье действенных общественных, коммерческих и профессиональных структур» т.д. Далее автор вновь сообщил, что «русские диаспоры по всему миру создали собственные культурные оазисы» т.д., что «Распад Советского Союза… не разрушил эту «Россию вне России», а наоборот наполнил её существование новым смыслом и содержанием» т.д., что «возникли русские диаспоры на территориях, совсем недавно являвшихся одной страной, с единым правовым и культурным пространством» т.д.
В основной части статьи автор внезапно и умозрительно разъяснил, что «основной мотив в психологии и мироощущении российских эмигрантов во всех странах мира в первые годы пребывания в изгнании сводился к святой убежденности в том, что нынешнее их положение – лишь временное несчастье» т.д. и что «надежды на возвращение на родину продолжали жить в настроениях эмигрантов даже после того, как стали очевидны успехи советской власти в упрочении режима» т.д.
Далее автор также умозрительно стремился объяснить, что позднее «получило начало другое явление: российские колонии начали консолидироваться, устанавливаться новые связи между людьми; связи, основанные на общем, объединявшем их чувстве» т.д., что «попытки сохранить собственную культуру, язык, национальное духовное наследие тормозили ассимиляционные процессы, препятствуя денационализации иногда в ущерб здоровому рационализму» т.д.
Далее автор таким же образом сообщил, что «другой особенностью духовного мира и поведенческих стереотипов в среде российских эмигрантов… были попытки сохранить внешние признаки существования между ними отношений воинской субординации» т.д. и что «даже в конце 1930-х гг. в среде российской военной эмиграции сохранялась приверженность к «моральной компенсации» неблагоприятного внешнего воздействия» т.д.
Далее автор абстрактно заявил, что «особенной широтой отличался спектр психологических отклонений у эмигрантов, живших в беженских лагерях» т.д. и что «источником, дающим исчерпывающую информацию по данной проблематике, служит комплекс документов Управления лагерей русских беженцев в Гарце» т.д. Затем автор сообщил о появлении первых российских эмигрантов в Германии в 1919 году из Украины, о том, что «русские офицеры-эмигранты находились на положении военнопленных» и что «с первых дней их совместного пребывания в лагерях проявился непримиримый конфликт между пробольшевистски настроенными солдатами и прибывшими из Украины российскими офицерами» т.д.
Далее автор сообщил, что «иная ситуация сложилась в начале 1920-х гг. после прибытия в Германию основной массы эмиграции» и что «беднейшая ее часть… оказалась наименее адаптивна в психологическом плане» т.д. Почему автор привел в качестве примера именно «рапорт беженца» с жалобой на навязчивое женское внимание, осталось неясно. Автор заключил, что «вызывает удивление не сам факт появления подобного доноса, а реакция на него лагерного начальства» т.д. и неожиданно, что «подобные дела, касавшиеся «морального облика» русских беженцев, возникали очень часто; доносительство приобрело характер явления» т.д.
Далее автор стремился разъяснить мысль о том, что «хотя предпринимались попытки «прорвать» эту культурную и духовную «блокаду», «давление среды обитания было сильнее, и последствия этого давления самым сильным образом сказывались на психическом состоянии эмигрантов» т.д. Затем автор описал конфликт писателя Романа Гуля «со своим соседом по фамилии Ган, обвинившим его в нечестности при распределении гуманитарной помощи – ботинок» в 1919 г. Автор заключил, что «чувства боевых офицеров… вынужденных принимать унизительную гуманитарную помощь поношенной обувью, не могли не быть оскорблены и повлекли столь острую обоюдную реакцию» т.д.
Далее автор фрагментарно обосновал мысль о том, что «характерной чертой состояния российских беженцев было широкое распространение антисемитских настроений» т.д.
Далее автор заявил, что «некоторые закономерности в формировании массовых настроений и психологии российских эмигрантов вполне очевидны» и перешёл к их умозрительному описанию. Автор сообщил, что «первая из них – неверие в длительный характер изгнания; надежда на скорое окончание эмиграции и возвращение на родину» т.д., что «частыми явлениями в морально-психологическом климате российских коллективов… являлись депрессивные тенденции, культурный голод, трансформация морального облика» т.д., что «на фоне такого духовного «плюрализма» в среде российской эмиграции особое значение начала приобретать ее способность к самоорганизации» т.д.
Автор неожиданно заявил, что «низкие темпы социальной адаптации были обусловлены и социальным составом эмиграции» т.д., что «в ее социальном составе преобладали выходцы из состоятельных слоев российского общества, представители бизнеса и интеллигенции» т.д., затем, что «затрудняла социальную адаптацию и целенаправленная политика германских властей по правовому «вытеснению» эмиграции» т.д. и что «численность российской колонии неуклонно сокращалась, и далеко не последними причинами этого процесса являлись именно правовые».
Наконец, автор сообщил, что «в противовес постепенно исчезавшим надеждам… в массовых настроениях российских эмигрантов стали появляться центростремительные тенденции» т.д. и что «существовала и «обратная сторона медали»: частыми явлениями в морально-психологическом климате российских коллективов… являлись депрессивные тенденции, культурный голод, трансформация морального облика» т.д.
В статье встречаются неудачные выражения, как-то: «давление среды обитания было сильнее, и последствия этого давления самым сильным образом», «архивного поиска в Государственном архиве» т.д.
Выводы, позволяющие оценить научные достижения автора в рамках проведенного им исследования, в статье отсутствуют.
Заключительные абзацы статьи не проясняют цель исследования.
На взгляд рецензента, потенциальная цель исследования достигнута автором сугубо отчасти.
Публикация может вызвать интерес у аудитории журнала. Статья требует существенной доработки, прежде всего, в части формулирования ключевых элементов программы исследования и соответствующих им выводов.

Результаты процедуры повторного рецензирования статьи

В связи с политикой двойного слепого рецензирования личность рецензента не раскрывается.
Со списком рецензентов издательства можно ознакомиться здесь.

Статье посвящена проблеме проблеме интеграции российских эмигрантов 1917-1920-х годов в германское общество. Однако как таковая интеграция в статье не освещена, в основном статье сосредотачивается на негативных психологических проявлениях беженцев в условиях беженских лагерей.
Тема статьи актуальна не только из-за существующей проблемы беженцев с Ближнего Востока и Северной Африки, но и из-за возрождения интереса в современной России к культуре дореволюционной России и русской культуре в эмиграции.
В статье использованы некоторые новые источники, новой информацией представляются цитаты из отчетов и рапортов в беженских лагерях.
Статья в целом стремится к слишком широким обобщениям, автор хоть и описывает, что была разница между офицерами и солдатами военнопленными, однако он никак не оценивает характерность тех или иных психологических явлений для определенной группы эмигрантов. Кроме того никак не оценивается деморализирующее воздействие коминтерновской пропаганды на некоторые слои эмиграции, а также агитация со стороны различных организаций, включая правительственные комиссии, к возвращению в СССР.
В статье присутствуют ошибки и описки: "Одно из первых столь исследований на эту тему посвящено...", "Владеющие немецким языком молодые российские эмигранты, вполне благополучные в материальном отношении, часто не стремились закрепить свое правовое положение в Германии, вступая в смешанные браки с немецкими гражданами" - по смыслу скорее "часто стремились".
В статье широко использован термины "российские офицеры" и "российская армия", применительно к тому периоду правильнее было бы использовать термины "русские офицеры" и "русская армия", как это было принято в эмигрантской среде, литературе и воспоминаниях.
Применительно к абзацу "Кроме того, как следует из целого ряда источников,[14] ослабление этой духовной зависимости бывших российских офицеров и солдат от «требований устава и присяги» влекло за собой, зачастую, целый комплекс психологических расстройств и отклонений, заканчивавшихся иногда маргинализацией и полным распадом личности.[15]" стоит отметить, что несоблюдение устава и присяги было общим следствием революционных процессов, характерных в том числе и для белых соединений, в этой связи интересно было бы обратиться к воспоминаниям генерала Штейфона, в которых он как раз описывает эту ситуацию и способы его борьбы в Галлиполийском лагере с общим упадком морали и нравственности. Также Штейфон отлично иллюстрирует деятельность международных гуманитарных организаций по подрыву морали армии, а также существенные различия между сохранением русской армии как единого организма и переходом на беженское положение.
Также несколько удивляет сам тон статьи: "Подозрительность, нетерпимость, мнительность, боязнь преследования, немотивированная вспыльчивость и раздражительность – лишь часть поведенческого спектра российских эмигрантов в беженских лагерях". Безусловно, люди, оказавшиеся в столь сложных жизненных условиях в чужой стране испытывают сильный стресс, зачастую впадают в депрессию или психоз, однако описание психологии людей в изгнании не должно сводиться к описанию негативных проявлений. Наоборот, русская эмиграция показала себя дисциплинированной, стойкой и способной к адаптации. Уже упомянутый генерал Штейфон, например, работал шахтером. Интересно в этой связи было бы показать именно этапы преодоления, примеры стойкости и мужества.
Библиографию можно усилить воспоминаниями эмигрантов, которых существует большое количество.


Результаты процедуры окончательного рецензирования статьи

В связи с политикой двойного слепого рецензирования личность рецензента не раскрывается.
Со списком рецензентов издательства можно ознакомиться здесь.

Предметом рецензируемой статьи является специфика социальной и психологической адаптации различных групп российских эмигрантов в Германии межвоенного периода. Несмотря на достаточную изученность темы в целом, автору удается поставить актуальные исследовательские вопросы и привлечь не введенные пока в научный оборот источники. Описывая состояние исследований, автор приводит качественный обзор существующих работ, отдавая в основном предпочтение отечественным публикациям. Обоснование актуальности изучения проблемы свидетельствует о добротном знании автором ведущихся в настоящий момент научных дискуссий. Положительным моментом являются попытки помещения ситуации в Германии в общеевропейский контекст. Учитывая постоянный интерес широкой публики к истории "русского исхода" статья вызовет несомненный читательский интерес.
Представляется, однако, необходимым уточнение следующих моментов:
- в названии статьи присутствует формулировка "российская эмиграция в германском обществе", хотя автор практически не анализирует вопросы взаимодействия русских эмигрантов с немецким населением. Понятие "гуманитарная проблема" в данном материале тоже требует уточнения, возможно, через более детальное отражение последствий неудачной адаптации эмигрантов к новой ситуации.
- при постановке проблемы и описании методов исследования целесообразно было бы выделить критерии оценки "психологического состояния", в настоящий момент авторский инструментарий выглядит достаточно размыто;
- большую стройность анализу могло бы придать увязывание описываемых поведенческих стратегий и адаптационных моделей со спецификой положения конкретных групп эмигрантов: бывших военнопленных, участников Белого движения. В настоящий момент логика изложения выстроена в виде перехода от одного примера к другому, без оценки их репрезентативности для российской эмиграции в Германии в целом. Интерес представляет также гендерная специфика психологической адаптации. В качестве источников автор использует и непосредственные реакции исторических актеров, отраженные в документах и прессе, и мемуары. Смешение темпоральностей не позволяет сделать более четкие выводы о динамике развития психологического состояния.
- в частном порядке хочется отметить, что подтверждение советской политики разложения российской эмиграции приведенными цитатами В. Ленина выглядит не вполне убедительным. В этих выступлениях речь идет о революционизации европейских стран в целом, взаимосвязь репатриации иностранных военнопленных с воздействием на эмигрантов здесь отсутствует.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"