Статья 'Идеологемы в российском законодательстве об образовании и науке XVIII – XX веков (к проблеме координат политико-идеологической составляющей деятельности государства)' - журнал 'Genesis: исторические исследования' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редакционный совет > Редакция и редакционная коллегия > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Genesis: исторические исследования
Правильная ссылка на статью:

Идеологемы в российском законодательстве об образовании и науке XVIII – XX веков (к проблеме координат политико-идеологической составляющей деятельности государства)

Зипунникова Наталья Николаевна

кандидат юридических наук

доцент, кафедра истории государства и права, Уральский государственный юридический университет

620137, Россия, г. Екатеринбург, ул. Комсомольская, 21

Zipunnikova Natalia

PhD in Law

Docent, the department of History of State and Law, Ural State Law University

620137, Russia, g. Ekaterinburg, ul. Komsomol'skaya, 21

zipunnikowa@yandex.ru
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.7256/2409-868X.2015.4.15695

Дата направления статьи в редакцию:

27-06-2015


Дата публикации:

17-08-2015


Аннотация: В статье рассматривается малоизученная историко-правовая проблема идеологем в образовательно-научной сфере России XVIII – XX вв. и их отражения в законодательстве. Насыщенность идеологемами разных пластов законодательства, регулировавшего образование и науку, характеризуется как одна из его сущностных черт. Идеологемы и идеологические формулы рассматриваются в качестве концептов, скрепляющих, формирующих политику и идеологию в сфере образования и науки, а также как каналы их реализации.Поставлена задача выявить идеологемы, идеологические формулы и клише в российском законодательстве об образовании и науке, систематизировать и творчески их осмыслить. Предложена классификация «образовательно-научных» идеологем. Особое внимание уделено формулированию законодателем задач подготовки профессиональных юридических кадров как в императорский период, так и в советские десятилетия. Отмечена обусловленность политико-идеологической составляющей деятельности Российского государства в сфере юридического образования распространением и доминированием соответствующих правовых доктрин, школ права. Показаны в комплексе как широко известные идеологемы типа уваровской триады или модели советского юриста, так и формулы, не получившие столь пристального внимания исследователей. Делается вывод о перспективности дальнейшего историко-правового познания политики и идеологии в сфере образования и науки, а также их опорных точек – идеологем.


Ключевые слова: Идеологема, политика, идеология, Российское государство, образовательно-научная сфера, подготовка юристов, триада графа Уварова, истинное просвещение, модель советского юриста, наше право

Abstract: This article examines the little-studied historical-legal issue of ideologemes within the education and scientific sphere of Russia during XVIII – XX centuries, as well as their reflection in legislation. The saturation with ideologemes of various layers of legislation, which regulated education and science, is characterized as one of its essential features. Ideologemes and ideological formulas are being viewed as concepts that bind and form the policy and ideology in the area of science and education, as well as the channels of their realization. The article sets the task to determine the ideologemes, ideological formulas, and clichés within the Russian legislation on science and education, and systematize and understand them creatively. It proposes classification of the “science and education” ideologemes. A special attention is given to the formulation by the legislator of tasks for preparation of professional juridical personnel during both, the Imperial era, as well as through the Soviet decades. The author provides a complex demonstration of widely known ideologemes such as Uvarov’s triad or the model of Soviet jurist, as well as the formulas that did not get as much attention from the researchers.



Keywords:

Ideologem, politics, ideology, The Russian Government, educational and scientific sphere, training of lawyers, Count Uvarov's triad, true enlightenment, Model of Soviet Lawyers, our right

Российское государство, сыгравшее в XVIII веке самую решительную роль в организации и развитии таких институций, как образование и наука, на столетия вперед обеспечило себе позиции основного актора в соответствующей сфере общественной жизни. Историко-правовой анализ широкого спектра задач в области образования и науки, решавшихся властью и в период империи, и в советские десятилетия, позволяет выделять ряд направлений или составляющих государственной деятельности, в числе которых – политико-идеологическая. Соотношение политики и идеологии серьезным образом осмысливалось в разных научных школах и как вполне устойчивый можно определить подход, в соответствии с которым они, меняясь постоянно как причина и следствие, как цель и средство, объединяются в политико-идеологический комплекс. Доминирование государства и его интересов предопределило преимущественно утилитарные настройки и идеологии, и политики в образовательно-научной сфере. Формировавшиеся постепенно сложноорганизованные, системно-структурные связи рассматриваемых институций с политикой и идеологией государства оказывались в центре внимания исследователей разных эпох, включавшихся в плодотворные, как особенно видно теперь, дискуссии. Так, авторитетный исследователь, историограф Министерства народного просвещения С. В. Рождественский писал столетие тому назад, что школы нейтральной, без политики, не существует. Государство же может поощрять только ту политику, которая ему полезна [38, с. 8]. Отвечая на вопрос о связи между наукой и идеологией, академик М. Л. Гаспаров – выдающийся российский филолог, литературовед и переводчик, заметил, что «идеология как система навязываемых взглядов существует всегда, если не как догма, то как мода», уточнив, что может выделить в себе самом и то, что от марксизма, и то, что от реакции на него [7, с. 116].

Нередко встречающиеся отрицательные характеристики связанности образования и науки политико-идеологическим контекстом обусловлены, среди прочего, негативными коннотациями понятий, прежде всего, категории «идеология». Трансформация отношения к поначалу «нейтральному и даже позитивному термину «идеология»», который предложил в конце XVIII в. А. Дестют де Траси в качестве обозначения «общей науки об идеях», емко характеризуется исследователями. Так, С. Зенкин пишет об «уничижении» значения идеологии в наполеоновскую эпоху («пустое, оторванное от реальности умствование»), теоретическом осмыслении с пейоративной окраской К. Марксом в «Немецкой идеологии», ревизии и «обелении» в советской пропаганде («научная идеология» марксизма-ленинизма) [18, с. 76]. Уточняя, автор отмечает показательность семантической деградации: попытка систематизации идей почти немедленно, по его словам, привела к их обесцениванию [19, с. 97].

Преодоление «зауженного» (негативного) ракурса характеристики политико-идеологических контекстов в развитии отечественного образования и науки, а также определение «опорных точек» в соответствующем направлении деятельности государства перспективно посредством творческого осмысления идеологем, идеологических формул и клише. Насыщенность ими разных пластов официоза и, прежде всего, законодательства, регулировавшего сферу образования и науки – более чем заметная черта. Если вести разговор о законодательстве, то это свойство видится столь же ярким и характерным, как многослойность массива, весомость как узаконений «высочайшего» типа, так и ведомственного нормотворчества; в случае с советским законодательством важно также обратить внимание на значительную роль партийных документов в правовом регулировании. Судя по всему, данная проблема как самостоятельная еще не оказывалась в центре исследовательского внимания, тогда как изучение феноменов образования и науки, в том числе историко-правовое, обогатилось в последнее время разнообразными подходами и стратегиями [20, с. 4-10].

Безусловно, немало усилий прилагалось исследователями для осмысления отдельных идеологем (типа «раскрученной» и не менее загадочной при этом уваровской триады), однако опыта систематических обобщений в отношении идеологических формул в сфере образования и науки не представлялось. Это в полной мере относится и к отдельным отраслям образования и науки: к примеру, в юриспруденции, где проявлен значительный и устойчивый интерес к традициям научного осмысления окружающей государственно-правовой действительности и истории подготовки профессиональных юридических кадров, такая задача практически не формулировалась. Хотя вряд ли кто возьмется оспаривать утверждение об особом значении идеологем именно для этой отрасли. В данной работе предполагается рассмотреть формирование идеологем в сфере образования и науки и отражение их в законодательстве на протяжении практически трех столетий в комплексе, акцентируя внимание на их значении для образования юридического. Значительный хронологический разбег обусловлен, в том числе, намерением рассмотреть проблему по возможности объективно, исходя из справедливого посыла М. М. Бахтина, писавшего, что «каждый образ нужно понять и оценить на уровне большого времени». Анализ же, по его словам, «обычно копошится на узком пространстве малого времени, то есть современности и ближайшего прошлого и представимого – желаемого или пугающего – будущего» [2, с. 369]. Обращение к названной проблематике дальше, вглубь веков российской истории, не предпринимается. Это предопределено исходной позицией, пониманием того, что складывание системно организованных, институционально оформленных (регулярных) образования и науки связано с государственной деятельностью эпохи Петра Великого. Весь предшествующий опыт рассматривается как важнейший этап накопления соответствующих ресурсов.

Историку права дефинировать идеологему, используя ресурсы правоведения, да и исторической науки, не так-то просто. На исходный вопрос о понятии идеологем и идеологических формул историко-правовая и в целом юридическая наука прямых ответов пока не дает, активно апеллируя к достижениям гуманитарной мысли, разработкам в философии, политологии, культурологии, истории, особенно – лингвистике и некоторых ее отраслях (социальной лингвистике, политической лингвистике, лингвокультурологии) и втягивая их в свой арсенал. Такая ситуация, применительно, правда, к истории как отрасли научного знания, серьезно осмысливается современными гуманитариями. К примеру, в разговоре Э. Домански с Ф. Анкерсмитом обсуждался сюжет междисциплинарности и даже объединения дисциплин: «Некоторые интеллектуальные историки, философы и критики считают, что история сегодня находится в кризисе. Тем не менее, вполне вероятно, что надо говорить не о кризисе, а о том, почему все больше выясняется, что история как отдельная дисциплина не отвечает «постмодернистским принципам» и нуждается в объединении с другими гуманитарными дисциплинами в одну большую область, называемую культурологическими исследованиями» [24, с. 125].

Но и специалисты в упомянутых смежных науках прямо отмечают, что термин «идеологема» в настоящее время не имеет единого определения, по причине как раз широкого обращения к нему представителей разных отраслей научного знания [26, с. 171]. Обратим внимание на имеющиеся подходы к пониманию искомой категории. Так, в одной из работ Г. Ч. Гусейнова идеологема трактуется как знак или устойчивая совокупность знаков, отсылающих участников коммуникации к сфере должного – правильного мышления и безупречного поведения – и предостерегающих их от недозволенного. «В широком смысле слова» к идеологемам автор относит и несловесные формы представления идеологии – традиционные символы, изобразительные и архитектурно-скульптурные комплексы, а также символы музыкальные (гимн, позывные), «поскольку весь этот обширный материал в рамках идеологии подчинен слову» [12, с. 13]. Идеологему также определяют единицей идеологической системы, находящей свое вербальное выражение, знаком идеологии. Являясь оператором языка, идеологема представляет собой языковую или речевую единицу, нагруженную идеологическими (политическими) смыслами [6, с. 124]. Она, пишут исследователи, может рассматриваться как слово или устойчивое словосочетание, непосредственно связанное с идеологическим денотатом или имеющее в своем значении идеологический компонент. Также предлагается понимать идеологему как ментальную единицу, в состав которой входит идеологический компонент и которая репрезентируется словом или устойчивым словосочетанием [32, с. 152-156; 45, с. 92]. Специалисты-лингвисты подчеркивают, что она, будучи лингвоаксиологическим термином (наряду с мифологемой, прагмемой, политемой, аксиологемой, культуремой), является лингвосемиотической единицей; внимание акцентируется также на когнитивном (точнее – комплексном, лингвокогнитивном) значении идеологемы [28, с. 181-189; 15].

Исследователи, обращаясь к проблеме определения идеологемы, отмечают «два «магистральных» подхода – широкий и узкий» в ее понимании как «феномена собственно языкового». В первом случае речь идет о ней как концептуальной единице (единице неязыкового порядка), которая объективируется разного рода феноменами языковых уровней. В узком смысле идеологема это вербальная единица, слово, связанное с идеологическим денотатом (см. вышеприведенные определения). Е. Г. Малышева, описывая эти подходы, обращает внимание на следующий принципиальный момент. М. М. Бахтин, который, по ее словам, по-видимому, впервые использовал данный термин для обозначения объективно существующих форм идеологии, констатировал, что идеологема – это экспликация, способ репрезентации той или иной идеологии. Именно этот акцент является общим местом в существующих дефинициях [30, с. 32-34]. Сама же автор предлагает такое определение: это единица когнитивного уровня – особого типа многоуровневый концепт, в структуре которого (в ядре или на периферии) актуализируются идеологически маркированные признаки, заключающие в себе коллективное, стереотипное и даже мифологизированное представление носителей языка о власти, государстве, нации, гражданском обществе, политических и идеологических институтах [30, с. 35]. Такое емкое определение (в рамках широкого подхода), как представляется, дает возможность плодотворно его использовать за пределами лингвистики, в междисциплинарных исследованиях. На обозначенной мифологизации представлений, вообще связи идеологии и мифологии, идеологем и мифологем, а также их общей связи с термином «концепт» [39, с. 27] акцентируется внимание в работах специалистов. Кроме того, констатируется факт, что особенный интерес к феномену идеологем (шире – идеологии в целом) связан с прошлым веком, распространением тоталитарной идеологии, мышления, языка. К примеру, в качестве одной из лингвистических характеристик тоталитарного языка определяется то, что его ядро составляют «слова-идеологемы, которые подчиняют себе семантику группирующихся вокруг них слов» [6, с. 123]. Примечательной иллюстрацией является известная цитата из письма Б. А. Успенского к Ю. М. Лотману (от 18 сентября 1969 г.). Редактор издательства, ответственный за выпуск очередной книги, потребовал от автора «замены во всех случаях слова «идеология»». «Весь смысл редакторских замечаний – если их обобщить – сводится к тому, что некоторые слова не могут быть употреблены в русской речи без ритуального заклятия «чур-чур-чур», – читаем в письме [29, с. 133]. Использование широкого культурологического, даже семиотического, как у Бахтина [30, с. 32], понимания идеологии и идеологемы, позволяет искать и исследовать таковые за пределами века XX-го, в том числе посредством контент-анализа узаконений, регулировавших образование и науку.

Важно понимать, и для историка права это особенно значимо, что «прочтение» идеологем как дискурсивной единицы оправданно и результативно только в связи с историческим, историко-юридическим контекстом – т. е. реальностью, в условиях которой она сформировалась и выполняла свои функции. Именно поэтому идеологемы вполне могут рассматриваться как элементы, формировавшие систему координат политико-идеологической деятельности государства (в нашем случае – в образовательно-научной сфере). В целом интересующие нас идеологические формулы и идеологемы целесообразно рассматривать с двух взаимосвязанных позиций: 1) в теоретическом плане – как конструкции, формирующие и скрепляющие официальную идеологию; 2) в практическом, прикладном значении – как каналы и инструменты ее реализации.

Анализ российского законодательства об образовании и науке трех заявленных столетий позволил выявить значительное количество идеологем и идеологических формул. В числе таковых из императорского периода – «государев интерес»; «общее благо» и «общая польза»; воспитание «новой породы людей»; «защита правоты сограждан»; «защита угнетенной невинности»; «истинное просвещение» и «христианское благочестие» в его основании; «нравственная чистота науки», «самодержавие – православие – народность». Продолжая ряд (ряды), нужно упомянуть о «сотрудничестве власти и общества», «сердечном попечении о студентах», «подъеме научной мысли» как «основании подъема производительных сил» в пореформенный период. Обнаруженные советские идеологемы, формулы и лозунги выстраиваются еще более дружно: «социальное воспитание детей как первейшее дело революции», «школа как орудие коммунистического перерождения общества», «учитель как агент коммунистического просвещения», обновление школы «на началах единства и труда», «фронт просвещения», «учительская масса», «увязка школы и пионерского движения». «План развития народного просвещения», «доступ к научной деятельности рабоче-крестьянской молодежи», воспитание «полноценного члена социалистического общества», «авангард борьбы за ускорение научно-технического прогресса», «наука как важнейший инструмент социально-экономической стратегии партии» – не менее яркие образцы. «Наше право», «революционная законность», формирование нового юриста – «правовика-ленинца», «конвейерная лента правового образования», «теснейшая увязка правовой теории с практикой», «социалистическая законность» и другие формулы пронизывали советское законодательство, регулировавшего одну из отраслей образования (и науки). И, разумеется, предъявленный набор отнюдь не является «исчерпывающим перечнем». Как видно, некоторые из приведенных образцов, будучи весьма лаконичными, имеют «спрессованную» идеологическую нагрузку. Другие, концентрируя не менее сильный идеологический посыл, представляют собой более распространенные фрагменты нормативного текста. Поскольку официальный язык (закона) – один из пластов языка, то такое разнообразие закономерно; идеологема, как отмечается, может быть представлена любым элементом естественного языка – от буквы до устойчивого словосочетания: семантика знака в языке идеологии исчерпывается прагматикой [12, с. 27].

Важной и перспективной видится задача упорядочения, систематизации, типологии такого множества формул. Б. А. Кистяковский, называвший юриспруденцию «в значительной части чисто технической дисциплиной», методы формально-логических обобщений и классификаций характеризовал как «такие простые приемы научной работы», которыми «сравнительно легко оперировать» [25, с. 38, 41]. Как бы то ни было, решение обозначенной задачи обусловливает постановку задач следующего уровня – выяснение условий конструирования, механизмов влияния, ценностного потенциала идеологем, др. В смежных отраслях знания уже предложены некоторые классификации по разным основаниям: по расположению на шкале времени, по характеру концептуализируемой информации, по сфере употребления и т. д. В определенной части этот опыт может быть использован и в историко-юридическом исследовании.

Распространенная классификация, связанная с актуальностью идеологем, предполагает, к примеру, выделение идеологем-историзмов, новоидеологем (современных формул), реактуализированных идеологем, а также универсальных идеологем. Увязка формул с динамикой социальной жизни, общественно-политическим (идеологическим) дискурсом представляется, вновь подчеркнем, совершенно обоснованной. При этом вряд ли можно обойти вниманием обособление так называемых универсальных идеологем; специалистами к таковым причислены, к примеру, концепты «патриотизм», «Родина», «флаг», «гимн» и даже «Россия» (!) [30, с. 37-39]. В таком случае, видимо, нет достаточных оснований для игнорирования в качестве универсальных идеологем исходных концептов – «образование» и «наука».

Практически все вышеприведенные идеологемы, имеющие отношение к образовательно-научной системе и зафиксированные отечественным законодателем трех предшествующих столетий, могут быть отнесены к так называемым историзмам. Счастливым исключением можно назвать, пожалуй, только триединую формулу графа Сергия Уварова, которая оказалась специфическим образом реактуализирована, востребована на современном этапе. Как отмечается, формула «самодержавие – православие – народность» стала вольным или невольным перефразом девиза «За Веру, Царя и Отечество» [47, с. 105; 4, с. 137]. В современном интеллектуальном переложении это триединство заявлено как суть национальной идеи в педагогическом измерении: «духовность (личность) – народность (общество) – державность (государство)». По мнению автора предложения, имеет место логическая схема: духовность как направленность личности каждого отдельного человека; народность – как отношения каждого человека с обществом, с народом и как система общественных отношений; державность как система отношений человека и государства, общества и государства. Примечательно также, что, как заявляет современный исследователь, и его формулировка, и уваровская формула своими истоками уходят в глубокую древность. По крайней мере, указывается: в XV век, когда крепло и развивалось Московское государство во взаимодействии с Золотой Ордой, и когда ведущие церковные авторитеты – митрополит Алексий и Сергий Радонежский – активно исповедовали духовные ценности, общежитие, необходимость единения народа под сильной державной властью. Причиной «живучести» формулы называется консервативность народного менталитета [3, с. 68-69]. Кстати, как видно, не подверглась коррекции при переложении только последняя часть триединой формулы: аутентичной осталась «народность», вызывавшая еще в XIX в. немало споров, о чем речь пойдет ниже.

С точки зрения значимости и широты употребления интересующие нас формулы можно условно разделить на: 1) генеральные (характеризующие взаимодействие властных и общественных структур); 2) специальные (относимые к сфере образования и науки); 3) профильные (относимые к отдельным отраслям образования, научного знания (например, юриспруденции и подготовке юристов)). Представляется, что именно такая классификация является наиболее значимой применительно к анализу политико-идеологической составляющей деятельности государства в сфере образования и науки.

В рамках данного подхода в первую группу идеологем легко включаются «общее благо» и «государева польза», формулы «просвещенного абсолютизма», «сотрудничество власти и общества» (в эпоху буржуазной модернизации), «общественные преобразования «сверху»» в годы так называемых контрреформ, «отмирание права и государства», «революционная законность», «социалистическое правосознание», «советское право как исторический тип права», «коммунистическое мировоззрение», «трудящиеся массы», др.

Формулы второго типа «вызревали» в профильных ведомствах (Министерстве народного просвещения Российской империи, советских наркоматах (просвещения, юстиции и др.), позднее – министерствах). Их примерами можно назвать и «приуготовление юношества к различным родам государственной службы», и «истинное просвещение», основанное на «христианском благочестии», и «искусственную гласность», и «сердечное попечение о студентах», и «отделение школы от церкви», и «интернационализм воспитания и обучения, и назначение школы как «орудия коммунистического перерождения общества» [27, с. 19-42].

Профильные идеологемы и формулы представляют особый интерес. Отыскивая их, небесполезно обратиться к тем узаконениям, которые содержали целевые установки в рамках соответствующей отрасли образования. К примеру, в начале XIX века законодатель обосновывал задачи юридического (нравственно-политического) отделения так: показывать учащемуся политическое отношение к правительству, разным сословиям и частным лицам, «его обязанности к оным и права, каких от них ожидать и требовать может». Отделение должно было образовывать «защитников правоты сограждан своих и угнетенной невинности» [40, стб. 105]. Эта интересная конструкция, вполне в русле идеологии просвещенного абсолютизма, содержится в узаконении высокого уровня – утвержденных российским монархом Правилах для учащихся в императорском Дерптском университете 1803 г. Для сравнения приведем закрепленные там же задачи прочих отделений. В частности, философское отделение должно было «не только научать к надлежащему употреблению душевных способностей наших», но и «приуготовлять предварительные познания к тем, кои составлять будут предмет нашего звания в обществе». Для врачебного отделения университета предназначение было зафиксировано следующим образом: оно «раскрывает учащемуся таинство природы животных, как в здоровом, так и болезненном их состоянии; научает познавать законы, действующие в обоих сих случаях; показывает целебную силу природы и искусства и научает таковые познания с пользою употреблять к физическому благосостоянию ближнего, а не редко и к исправлению его нравственности». «Вшитая» в нормативную ткань конструкция в отношении подготовки юридических кадров видится более «наэлектризованной» идеологическими элементами. Не менее рельефно показана задача правового образования в советской России начала 1930-х годов, когда осуществлялась очередная реформа системы подготовки юридических кадров. Она «должна заключаться в правильном усвоении марксистко-ленинской теории права, в подготовке научных работников в правовой области, квалифицированных и выдержанных работников Юстиции, способных проводить и в теории и в практике правильную ленинскую линию, путем строгой увязки теории с практическими задачами настоящего этапа социалистического строительства» [34, л. 5]. Уточнение задачи, наслоение идеологем видится в Положении о Московском институте советского права 1931 г., распространенном как типовое на остальные такие институты. Цель института/ов – подготовка и переподготовка квалифицированных работников в области советского права на основе революционного марксизма-ленинизма, при теснейшей увязке теории с практикой в соответствии требованиям социалистического строительства [42, с. 11].

В подавляющем большинстве случаев идеологемы, обозначенные нами как генеральные, скрепляя и ориентируя политику и идеологию, выступали «материнской платой» по отношению к отраслевым и специальным формулам. Они распространялись на все сферы жизни общества, пронизывая и законодательство, регулировавшее образование и науку. Обратная ситуация, когда придуманная в профильном ведомстве формула, становилась общей (генеральной) для государственно-общественного взаимодействия, также имела место. Самый яркий пример – уваровская триада. Задачи и возможности Министерства народного просвещения Российской империи, а также личные и профессиональные качества отдельных его руководителей и обусловили характеристику ведомства как идеологического.

Вновь обращаясь к опыту смежных наук, обратим внимание на классификацию идеологем по такому основанию, как характер концептуализируемой информации. По крайней мере, в политической лингвистике с помощью такого приема различают идеологемы-понятия, идеологемы-фреймы, идеологемы-гештальты и идеологемы-архетипы. Сложность применения упомянутой классификации к характеристике изучаемых идеологем в полном объеме не отменяет соблазна поразмышлять об идеологемах-архетипах. У специалистов к таковым отнесены Ленин, Сталин, Брежнев, Горбачев, Ельцин, Путин, Николай [30, с. 37]. По сути, речь идет о персонифицированных, личностных, тесно связанных с мифами и мифологией идеологемах. Применительно к сфере образования (и юридического в том числе) такими идеологемами могут выступить упоминавшийся Уваров, Толстой (не писатель, а исследователь и министр), Делянов («толстовско-деляновский курс»), Боголепов («боголеповщина»), Стучка, Вышинский и т. д. Такие размышления не видятся совсем уж безосновательными и бесперспективными. Интересна в связи с этим и проблема присвоения имен учебным заведениям и учебно-научным учреждениям. В императорской России персонифицированная номинация (официальная и неофициальная) осуществлялась зачастую как признание заслуг организатора, мецената (Демидовский юридический лицей, Агабабовское училище, Тенишевское училище, Московский городской народный университет им. А Л. Шанявского, др.). Достаточно четко это зафиксировано, к примеру, в документах по созданию народного университета в Москве. В заключительном докладе (май 1906 г.) специальной комиссии, сформированной городской думой, отмечалось, что «комиссия признает прежде всего справедливым и вполне естественным присвоить будущее имя А. Л. Шанявского, как человека, который не только подал мысль устройства в Москве «вольного» университета и своей крупной жертвой дал возможность ныне приступить к устройству этого учреждения, но и обеспечил его существование в будущем весьма значительной суммой… Согласно с этим университет, по мнению Комиссии, должен получить название «Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского»» [33, с. 57]. Имели место и символические наименования – в честь святых (императорский Киевский университет Св. Владимира), в связи с рождением/смертью представителей императорской фамилии (Константиновский межевой институт, Московский лицей в память Цесаревича Николая (Катковский)). В советские десятилетия практика присвоения имен учебным заведениям распространилась весьма широко. Преимущественно это были имена партийных и государственных деятелей, но увековечивалась также память ученых, писателей, художников, иных деятелей культуры. Присвоение имен оформлялась законодательным порядком. Так, постановлением Совета Министров СССР от 9 декабря 1954 г. «Об увековечивании памяти Андрея Януарьевича Вышинского» его имя присваивалось Институту права Академии наук СССР, а также Свердловскому юридическому институту «по просьбе его профессорско-преподавательского состава, сотрудников и студентов» (п. 2). Мероприятия по сохранению памяти носили в данном случае комплексный характер: устанавливались именные стипендии (для студентов МГИМО МИД СССР и юридического факультета Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко); поручалось издание избранных его выступлений на судебных процессах, на международных конференциях и совещаниях; Министерство морского флота обязывалось присвоить название «Андрей Вышинский» одному из теплоходов заграничного плавания из числа вновь вводимых в эксплуатацию. В соответствии с установленным порядком министр высшего образования СССР издал 17 декабря 1954 г. приказ № 1235 с объявлением для сведения и руководства данного постановления [8, л. 123, 124]. Свердловский юридический институт носил имя Вышинского несколько лет: постановлением Совета министров СССР от 30 декабря 1961 г., а также приказом министра высшего и среднего специального образования РСФСР № 1168 от 16 января 1962 г. СЮИ им. А. Я. Вышинского был переименован в Свердловский юридический институт [9, л. 1].

Продолжая классификации, отметим, что по прагматическому компоненту, оценочному восприятию и отношению выделяют идеологемы и формулы с положительным, отрицательным и смешанным аксиологическими модусами [30, с. 37]. Учитывая вышепоказанное тяготение к отрицательному восприятию идеологии, обратим внимание на значительный перформативный потенциал многих «образовательных» идеологем. Весьма конструктивным видится утверждение К. Богданова о перформативных (а не дескриптивных) контекстах использования уваровской формулы, «которая призвана не назвать, а создать нечто», призывает к действию [4, с. 137-138]. Размышления об активизации перформативного характера идеологических высказываний в современной культуре (с диалогичностью, дискурсивностью) встречаем у С. Зенкина [19, с. 101-102]. Представляется, что формулы «общего блага» и «пользы в народе», «великой пользы русскому народу», «пользы общего Нашего жития», которыми пестрит академическое и университетское законодательство XVIII – начала XIX в. [21, с. 117-122], также содержат созидающие, творческие начала.

Созидать, устроить нечто (даже и через разрушение, признание университетского опыта преподавания права устаревшим, а старого (буржуазного) права – запутанным, громоздким, не учитывающим интересы трудящегося человека) – внутренний посыл советской идеологии и идеологем, к примеру, 1930-х годов. Обоснование конструкции «конвейерной (рабочей) ленты» правового образования показано не без перформативного посыла по поводу упрощения права и закона. «В то время как в буржуазном мире капитализм приводит к небывалому осложнению жизни и соответственно этому и к осложнению правовой надстройки, в социалистическом строе, чем более гигантны успехи социалистического строительства и технической реконструкции, тем проще и всем понятнее становятся общественные отношения, а равно взаимоотношения людей, вытекающие из этих общественных отношений. Не должно быть сомнения, что соответственно тому и правовые отношения и вся правовая надстройка (закон, суд и т.д.), должны идти по пути рационализации и упрощения», - писал П. Стучка. «И странное дело, ‒ читаем далее, ‒ мы должны как раз учить этому упрощению, даже больше, доказать факт и возможность этого упрощения. Рассуждай своим здравым умом, пиши так, как говоришь и т.п. Вот как гласит наше «последнее слово» науки права». В доказательство приводится (по сути, противопоставляется) сложность буржуазной науки, где «чем не понятнее, тем более юридически»: «прежде писали целые страницы по латыни, а язык закона был понятен только обученному юристу» [43, с. 27-28].

Содержательный анализ множества выявленных идеологем и идеологических формул, в частности, в сфере юридического образования и науки, показывает тесную их связь, корреляцию с распространением тех или иных правовых идей, доктрин, школ и их конкуренцией. Учитывая, что изначально, при трансфере самой университетской идеи и разных ее составляющих [44; 5; 23, с. 11-24] на юридических факультетах (а позднее в учебных заведениях неуниверситетского типа) преподавались науки в тогдашнем их состоянии, еще более очевидной становится особая, «скрепляющая» роль идеологем в юридическом образовании. Так, понятно, что «общее благо», «польза Отечеству», идеи «воспитания полезного гражданина», «защиты правоты сограждан и угнетенной невинности» созвучны концептам естественно-правовой доктрины, активно проникавшей в Россию в XVIII столетии, что нашло отражение в стандартах подготовки юристов. «Разгром» университетов, суды над профессорами, запрет преподавания естественного права, систематизация законодательства, укорененного в историю, «истинное просвещение», а впоследствии особое звучание «народности» в изобретении министра народного просвещения С. Уварова не могут рассматриваться вне связи с упрочением позиций в отечественной науке идей исторического правоведения [13; 14, 1]. Налицо и внутренняя, «генетическая» связь «марксо-ленинского учения» о государстве и праве и его освоения новым типом юриста [43, с. 27-28].

Акцентируя внимание на трансфере (университета, образования, науки, теоретического юридического знания) / диффузии (европейских) инноваций / импорте науки, вряд ли можно обойти такой аспект, как место идеологем в оппозиции «свое-чужое», их роль в поиске соответствующего баланса. Подготовка юристов, как показывалось, вплетена в ткань (юридической) политики государства, а, следовательно, не может игнорировать определенных внутренних задач. Гибкая, как замечено [10, с. 219], триада «официальной народности», кроме прочего, была нацелена на решение и этой проблемы. Как прямо пишет А. Зорин, создававший свою трехчленную триаду Уваров «не мог не помнить о хорошо известных ему патриотических триадах Ф. Шлегеля – общность происхождения («раса»), обычаи, язык – и Шишкова – вера, воспитание, язык». Автор называет единую их базу (руссоистско-гердеровскую традицию) и сходные обстоятельства (предшествующий военный конфликт народов и империй с наполеоновской Францией) [22, с. 363]. Пресловутая «народность» оказалась самым сложным элементом триады, получив немало интерпретаций. Расширяющий источниковую базу изучения уваровского лозунга М. М. Шевченко пишет, что в отличие от первых двух элементов, подробно охарактеризованных, неопределенность понятия «народность» и его границ должна была быть преодолена жизнью и трудами конкретных представителей отечественной образованности [46, с. 69]. Одним из таких «представителей» вполне уместно назвать профессора П. Плетнева. «Рассуждение, читанное в торжественном собрании Императорского Санкт-Петербургского университета, ординарным профессором Плетневым, 31 августа 1833 г. «О народности в литературе»» было размещено в первом номере журнала Министерства (1834 г.); там же публиковались официальные сообщения по поводу новой политики ведомства. В звуках слова «народность», по мнению профессора, есть еще «для слуха нашего что-то свежее, и так сказать, необносившееся; есть что-то, к чему не успели мы столько привыкнуть, как вообще к терминам средних веков». Аккордной в речи Плетнева стала следующая сентенция: «В то время как, по Высочайшей воле прозорливого Монарха, путеводителем и судьей нашим в деле народного просвещения явился Муж, столь же высоко образованный, как и ревностный патриот, его первое слово к нам было: народность. В этих звуках мы прочитали самые священные свои обязанности. Мы поняли, что успехи отечественной Истории, отечественного Законодательства, отечественной Литературы, одним словом: всего, что прямо ведет человека к его гражданскому назначению, должны быть у нас всегда на сердце…» [16, с. 2, 30]. В современных исследованиях отмечается также и это важно подчеркнуть, что нормативного определения народности не было сформулировано, и это понимал и сам автор формулы. Идеологически прокламируемая «народность» не нуждалась в политическом и правовом домысливании; благоденствие нации требует не рассуждения о «народе», а законопослушания и «восторга» [4, с. 137, 142-143].

Обозначенную проблему баланса решали и другие, менее «громкие» идеологемы, к примеру, формула «истинного просвещения». Эту идею формулировал в сентябре 1824 г. (по окончании эры так называемого объединенного ведомства – Министерства духовных дел и народного просвещения) министр А. С. Шишков. «Нам поручено дело важное: надзор за ученьем и воспитанием Российского юношества, ‒ заявил министр, – Мы дадим Богу и Отечеству ответ, если нерачительно будем исполнять долг свой и обязанность». В выступлении обосновывались возможные опасности несоответствующего целям «истинного просвещения» воспитания и образования: юношество, «не утвержденное в благоговении к Богу, в преданности Государю и Отечеству, в любви к правде, в чувствовании чести и человеколюбия» сможет заразиться «лжемудрыми умствованиями, ветротленными мечтаниями, пухлою гордостью и пагубным самолюбием». Если же этого не предотвратить в училищах, то в будущем возникнет зло «и в воинских ополчениях, и в судебных заседаниях, и в исполнении всяких должностей, и в семействах, и в пользах общежития». Был сформулирован также тезис об изощряющих ум науках, которые без веры и нравственности не способствуют народному благоденствию. По мнению чиновника, они сколько полезны для человека благонравного, столько вредны для злонравного. Важнейшим в выступлении было противопоставление вредоносности всеобщего образования некоей идеальной конструкции «истинного просвещения». «Истинное просвещение» ‒ это как раз не всеобщая грамотность. Здесь, видимо, и коренятся идеи о сословном образовании, что будут транслироваться в узаконениях через 2-3 года. Министр сравнил науки с солью, употребление которой полезно в меру [41, стб.527-530].

Изолированность советской системы подготовки юридических кадров, ее ориентированность на «внутреннее» потребление особым образом обострили обозначенную оппозицию. Подготовка «сознательного общественника», выработка в нем целостного мировоззрения назывались в числе задач переформатирования юридического образования. «Мы еще в самом начале своей борьбы на правовом фронте ставили своей целью побороть так называемое юридическое мировоззрение», ‒ констатировал, ссылаясь на Ф. Энгельса, первый директор Московского института советского права П. Стучка (сам по себе, быть может, идеологема-архетип). «Наша наука» должна была сформировать цельное коммунистическое мировоззрение, ленинизм в целом и его применение к области права и государства. Именно следствием этой идеологической посылки и являлось наличие так называемых общеобразовательных предметов, общих для всех вузов [43, с. 28]. Вообще значительное число втянутых в регулирование подготовки юридических кадров и юридической науки советских идеологических формул объединялось внятным, узнаваемым маркером – сочетанием концепта с притяжательным местоимением «наш» («наше», «наша»). Так способом определялась близость – классовая, социальная, идейная, территориальная, иная; ее границы формировались последовательно [17, с. 206-208]. «Наше право», «наш закон», «наш суд», «наш ГПК» [31, с. 1243-1244] и подобные «наши достижения» формировали большие идеологемы – «наша Родина» [11], «наша страна».

Завершая очерк, вновь подчеркнем, что исследовали идеологемы преимущественно в нормативных текстах. В перспективе, помимо прочих показанных здесь бегло проблем, интересно обратить прицельное внимание, во-первых, на партийные документы советской эпохи, а во-вторых, на взаимодействие законодательства и иных пластов официальной и неофициальной информации в отношении конструирования, бытования и легитимации идеологем. В первом случае речь идет не только о препарировании самих текстов, приобретших, как упоминалось выше, характер и силу закона. Важно посмотреть в комплексе и на нормативные предписания по выполнению партийных решений, по изучению партийных документов в советских учебных заведениях [35, с. 3-5; 36, с. 1-9; 37, с. 2-6 и др.]. Идеологемы, идеологические формулы, клише и лозунги в сфере образования и науки как исследовательская проблема имеют значительное число привлекательных, малоизученных граней. Кроме прочего, их творческое осмысление наверняка будет способствовать более плодотворному научному описанию деятельности Российского государства.

Библиография
1.
Акчурина Н. В. Историческое правоведение: становление, развитие в России в 30-70-х годах XIX века. – Саратов: СГАП, 2000.
2.
Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук // Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979.
3.
Белозерцев Е. П. Образование: историко-культурный феномен. Курс лекций. – СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004.
4.
Богданов К. А. О крокодилах в России. Очерки из истории заимствований и экзотизмов. – М.: Новое литературное обозрение, 2006.
5.
«Быть русским по духу и европейцем по образованию»: Университеты Российской империи в образовательном пространстве Центральной и Восточной Европы XVIII – начала XX в.: Сб. статей / отв. сост. А. Ю. Андреев. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2009.
6.
Вепрева И. Т., Шадрина Т. А. Идеологема и мифологема: интерпретация терминов // Научные труды профессоров Уральского института экономики, управления и права. Екатеринбург, 2006. Вып. 3 // URL: http://elar.urfu.ru/bitstream/10995/3625/2/prof_uieup_3_vepreva_1.pdf (Дата обращения: 2015. 20 мая).
7.
Гаспаров М. Л. Записи и выписки. 3-е изд. – М.: Новое литературное обозрение, 2012.
8.
Государственный архив Свердловской области. Ф. 2143-р. Оп. 1. Ед. хр. 111.
9.
Государственный архив Свердловской области . Ф. 2143-р. Оп. 1. Ед. хр. 909.
10.
Гросул В. Я., Итенберг Г. С., Твардовская В. А., Шацилло К. Ф. Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. – М.: Прогресс-Традиция, 2000.
11.
Гусейнов Г. Карта нашей Родины и «граница на замке»: превращения идеологемы // http://www.indepsocres.spb.ru/gusein_r.htm (Дата обращения: 2015. З0 мая)
12.
Гусейнов Г. Ч. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х. – М.: Три квадрата, 2003.
13.
Емельянова И. А. «Всеобщая история права» в русском дореволюционном правоведении (XIX в.). Ч. 1. – Казань: Издательство Казанского университета, 1981.
14.
Емельянова И. А. Историко-правовая наука России XIX в. История русского права. Методологические и историографические очерки. Ч. II. – Казань: Издательство Казанского университета, 1988.
15.
Журавлев С. А. Идеологемы и их актуализация в русском лексикографическом дискурсе: автореф. дисс… канд. филол. наук. – Йошкар-Ола, 2004.
16.
Журнал Министерства народного просвещения. 1834. № 1.
17.
Захаров В. В. Юристы для пролетарской диктатуры: реформа юридического образования 1931 г. (По материалам публикаций «Российского юридического журнала») // Российский юридический журнал. 2015. № 2.
18.
Зенкин С. Ложное сознание: теория, истории, эстетика // Зенкин С. Работы о теории: Статьи. – М.: Новое литературное обозрение, 2012.
19.
Зенкин С. Современность как «безыдейная» эпоха // Зенкин С. Работы о теории: Статьи. – М.: Новое литературное обозрение, 2012.
20.
Зипунникова Н. Н. Историко-правовые исследования образования и науки в России: к вопросу о методологии // Алтайский юридический вестник. 2014. № 3 (7).
21.
Зипунникова Н. Н. Российское юридическое образование в XVIII – первой половине XIX в.: политико-идеологические аспекты // Помним, думаем, спорим…: сб. статей, посвященный 75-летию со дня основания кафедры истории государства и права Урал. гос. юрид. акад. / [сост. Т. М. Баженова Н. Н. Зипунникова; отв. ред. А. С. Смыкалин] – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2013.
22.
Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. – М.: Новое литературное обозрение, 2004.
23.
Иностранные профессора российских университетов (вторая половина XVIII – первая треть XIX в.). Биографический словарь / под общ. ред. А. Ю. Андреева; сост. А. М. Феофанов. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН) , 2011.
24.
Интервью с Франклином Анкерсмитом // Доманска Э. История после постмодернизма / пер. с англ. М. А. Кукарцевой – М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2010.
25.
Кистяковский Б. Методология и ее значение для социальных наук и юриспруденции // Юридический вестник. 1917. Кн. XVIII.
26.
Князев К. Е. Советские идеологемы во внутригородском языковом пространстве (на примере урбонимов г. Иваново) // Политическая лингвистика. 2014. № 1 (47).
27.
Крапивина Н. С., Макеев А. А. Советская система просвещения: принципы формирования, особенности функционирования, региональная специфика (1917-1936). Исторические и правовые аспекты. – СПб.: Издательство Юридического института (Санкт-Петербург), 2006.
28.
Купина Н. А. Языковое строительство: от системы идеологем к системе культурем // Русский язык сегодня / отв. ред. Л. П. Крысин. – М.: Азбуковник, 2000. Вып. 1.
29.
Лотман Ю. М., Успенский Б. А. – Переписка. М.: Новое литературное обозрение, 2008.
30.
Малышева Е. Г. Идеологема как лингвокогнитивный феномен: определение и классификация // Политическая лингвистика. Вып. 4 (30). Екатеринбург, 2009 // URL: http://journals.uspu.ru/i/inst/ling/ling30/ling_30_3.pdf (Дата обращения: 2015. 25 мая).
31.
Наказ Гражданской коллегии Верховного суда РСФСР, утвержденный Пленумом Верховного суда РСФСР 22 декабря 1924 г. // Еженедельник советской юстиции. 1924. № 51.
32.
Нахимова Е. А. Идеологема Сталин в современной массовой коммуникации // Политическая лингвистика. Вып. 2 (36). Екатеринбург, 2011 // URL: http://www.philology.ru/linguistics2/nakhimova-11a.htm (Дата обращения: 2015. 21 апреля).
33.
«… Начинание на благо и возрождение России» (создание университета имени А. Л. Шанявского): Сб. документов/ Сост. И. И. Глебова, А. В. Крушельницкий, А. Д. Степанский; под ред. Н. И. Басовской, А. Д. Степанского. – М.: РГГУ, 2004.
34.
Постановление Коллегии НКЮ о реорганизации вузов и постановке дела подготовки кадров. Приложение № 1 к пр.[отоколу] № 582/15 заседания Коллегии от 1 июня 1931 г. // Государственный архив Свердловской области. Ф. 2143-р. Оп. 1. Ед. хр. 22.
35.
Приказ Министерства высшего и среднего специального образования СССР от 11 марта 1981 г. «Об изучении в высших и средних специальных учебных заведениях документов и материалов XXVI съезда Коммунистической партии Советского Союза» // Бюллетень Министерства высшего и среднего специального образования СССР. 1981. № 5.
36.
Решение коллегии Министерства высшего и среднего специального образования СССР от 8 апреля 1981 «О задачах высшей и средней специальной школы по реализации решений XXVI съезда КПСС» // Бюллетень Министерства высшего и среднего специального образования СССР. 1981. № 6.
37.
Решение коллегии Министерства просвещения РСФСР от 28 апреля 1981 г. «О задачах органов народного образования, педагогических коллективов школ и учебных заведений РСФСР по выполнению решений XXVI съезда КПСС» // Сборник приказов и инструкций Министерства просвещения РСФСР. 1981. № 9.
38.
Рождественский С. В. О задачах средней школы нашего времени. – М.: Тип. штаба Московского военного округа, 1908.
39.
Рыжова В. А. Идеологема и мифологема как прагматическое ядро высказывания // Вестник Иркутского государственного лингвистического университета. 2014. № 1 (26).
40.
Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. 1. СПб., 1864.
41.
Сборник распоряжений по МНП. Т. 1. Изд. 2-е. СПб., 1898.
42.
Советская юстиция. 1931. № 19.
43.
Стучка П. К реконструкции правового образования // Советская юстиция. 1931. № 18.
44.
Университетская идея в Российской империи XVIII – начала XX веков: Антология: учеб. пособие для вузов /сост. А. Ю. Андреев, С. И. Посохов. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011.
45.
Чудинов А. П. Политическая лингвистика: Учеб. Пособие. – М.: Изд-ва «Флинта», «Наука», 2006.
46.
Шевченко М. М. Конец одного Величия: Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. – М.: Три квадрата, 2003.
47.
Шевченко М. М. Сергей Семенович Уваров // Российские консерваторы. – М.: Информационно-издательское агентство «Русский мир», 1997.
References (transliterated)
1.
Akchurina N. V. Istoricheskoe pravovedenie: stanovlenie, razvitie v Rossii v 30-70-kh godakh XIX veka. – Saratov: SGAP, 2000.
2.
Bakhtin M. M. K metodologii gumanitarnykh nauk // Bakhtin M. M. Estetika slovesnogo tvorchestva. – M.: Iskusstvo, 1979.
3.
Belozertsev E. P. Obrazovanie: istoriko-kul'turnyi fenomen. Kurs lektsii. – SPb.: Izdatel'stvo R. Aslanova «Yuridicheskii tsentr Press», 2004.
4.
Bogdanov K. A. O krokodilakh v Rossii. Ocherki iz istorii zaimstvovanii i ekzotizmov. – M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2006.
5.
«Byt' russkim po dukhu i evropeitsem po obrazovaniyu»: Universitety Rossiiskoi imperii v obrazovatel'nom prostranstve Tsentral'noi i Vostochnoi Evropy XVIII – nachala XX v.: Sb. statei / otv. sost. A. Yu. Andreev. – M.: Rossiiskaya politicheskaya entsiklopediya (ROSSPEN), 2009.
6.
Vepreva I. T., Shadrina T. A. Ideologema i mifologema: interpretatsiya terminov // Nauchnye trudy professorov Ural'skogo instituta ekonomiki, upravleniya i prava. Ekaterinburg, 2006. Vyp. 3 // URL: http://elar.urfu.ru/bitstream/10995/3625/2/prof_uieup_3_vepreva_1.pdf (Data obrashcheniya: 2015. 20 maya).
7.
Gasparov M. L. Zapisi i vypiski. 3-e izd. – M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2012.
8.
Gosudarstvennyi arkhiv Sverdlovskoi oblasti. F. 2143-r. Op. 1. Ed. khr. 111.
9.
Gosudarstvennyi arkhiv Sverdlovskoi oblasti . F. 2143-r. Op. 1. Ed. khr. 909.
10.
Grosul V. Ya., Itenberg G. S., Tvardovskaya V. A., Shatsillo K. F. Russkii konservatizm XIX stoletiya. Ideologiya i praktika. – M.: Progress-Traditsiya, 2000.
11.
Guseinov G. Karta nashei Rodiny i «granitsa na zamke»: prevrashcheniya ideologemy // http://www.indepsocres.spb.ru/gusein_r.htm (Data obrashcheniya: 2015. Z0 maya)
12.
Guseinov G. Ch. Sovetskie ideologemy v russkom diskurse 1990-kh. – M.: Tri kvadrata, 2003.
13.
Emel'yanova I. A. «Vseobshchaya istoriya prava» v russkom dorevolyutsionnom pravovedenii (XIX v.). Ch. 1. – Kazan': Izdatel'stvo Kazanskogo universiteta, 1981.
14.
Emel'yanova I. A. Istoriko-pravovaya nauka Rossii XIX v. Istoriya russkogo prava. Metodologicheskie i istoriograficheskie ocherki. Ch. II. – Kazan': Izdatel'stvo Kazanskogo universiteta, 1988.
15.
Zhuravlev S. A. Ideologemy i ikh aktualizatsiya v russkom leksikograficheskom diskurse: avtoref. diss… kand. filol. nauk. – Ioshkar-Ola, 2004.
16.
Zhurnal Ministerstva narodnogo prosveshcheniya. 1834. № 1.
17.
Zakharov V. V. Yuristy dlya proletarskoi diktatury: reforma yuridicheskogo obrazovaniya 1931 g. (Po materialam publikatsii «Rossiiskogo yuridicheskogo zhurnala») // Rossiiskii yuridicheskii zhurnal. 2015. № 2.
18.
Zenkin S. Lozhnoe soznanie: teoriya, istorii, estetika // Zenkin S. Raboty o teorii: Stat'i. – M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2012.
19.
Zenkin S. Sovremennost' kak «bezydeinaya» epokha // Zenkin S. Raboty o teorii: Stat'i. – M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2012.
20.
Zipunnikova N. N. Istoriko-pravovye issledovaniya obrazovaniya i nauki v Rossii: k voprosu o metodologii // Altaiskii yuridicheskii vestnik. 2014. № 3 (7).
21.
Zipunnikova N. N. Rossiiskoe yuridicheskoe obrazovanie v XVIII – pervoi polovine XIX v.: politiko-ideologicheskie aspekty // Pomnim, dumaem, sporim…: sb. statei, posvyashchennyi 75-letiyu so dnya osnovaniya kafedry istorii gosudarstva i prava Ural. gos. yurid. akad. / [sost. T. M. Bazhenova N. N. Zipunnikova; otv. red. A. S. Smykalin] – Ekaterinburg: Izd-vo Ural. un-ta, 2013.
22.
Zorin A. Kormya dvuglavogo orla… Literatura i gosudarstvennaya ideologiya v Rossii v poslednei treti XVIII – pervoi treti XIX veka. – M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2004.
23.
Inostrannye professora rossiiskikh universitetov (vtoraya polovina XVIII – pervaya tret' XIX v.). Biograficheskii slovar' / pod obshch. red. A. Yu. Andreeva; sost. A. M. Feofanov. – M.: Rossiiskaya politicheskaya entsiklopediya (ROSSPEN) , 2011.
24.
Interv'yu s Franklinom Ankersmitom // Domanska E. Istoriya posle postmodernizma / per. s angl. M. A. Kukartsevoi – M.: «Kanon+» ROOI «Reabilitatsiya», 2010.
25.
Kistyakovskii B. Metodologiya i ee znachenie dlya sotsial'nykh nauk i yurisprudentsii // Yuridicheskii vestnik. 1917. Kn. XVIII.
26.
Knyazev K. E. Sovetskie ideologemy vo vnutrigorodskom yazykovom prostranstve (na primere urbonimov g. Ivanovo) // Politicheskaya lingvistika. 2014. № 1 (47).
27.
Krapivina N. S., Makeev A. A. Sovetskaya sistema prosveshcheniya: printsipy formirovaniya, osobennosti funktsionirovaniya, regional'naya spetsifika (1917-1936). Istoricheskie i pravovye aspekty. – SPb.: Izdatel'stvo Yuridicheskogo instituta (Sankt-Peterburg), 2006.
28.
Kupina N. A. Yazykovoe stroitel'stvo: ot sistemy ideologem k sisteme kul'turem // Russkii yazyk segodnya / otv. red. L. P. Krysin. – M.: Azbukovnik, 2000. Vyp. 1.
29.
Lotman Yu. M., Uspenskii B. A. – Perepiska. M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2008.
30.
Malysheva E. G. Ideologema kak lingvokognitivnyi fenomen: opredelenie i klassifikatsiya // Politicheskaya lingvistika. Vyp. 4 (30). Ekaterinburg, 2009 // URL: http://journals.uspu.ru/i/inst/ling/ling30/ling_30_3.pdf (Data obrashcheniya: 2015. 25 maya).
31.
Nakaz Grazhdanskoi kollegii Verkhovnogo suda RSFSR, utverzhdennyi Plenumom Verkhovnogo suda RSFSR 22 dekabrya 1924 g. // Ezhenedel'nik sovetskoi yustitsii. 1924. № 51.
32.
Nakhimova E. A. Ideologema Stalin v sovremennoi massovoi kommunikatsii // Politicheskaya lingvistika. Vyp. 2 (36). Ekaterinburg, 2011 // URL: http://www.philology.ru/linguistics2/nakhimova-11a.htm (Data obrashcheniya: 2015. 21 aprelya).
33.
«… Nachinanie na blago i vozrozhdenie Rossii» (sozdanie universiteta imeni A. L. Shanyavskogo): Sb. dokumentov/ Sost. I. I. Glebova, A. V. Krushel'nitskii, A. D. Stepanskii; pod red. N. I. Basovskoi, A. D. Stepanskogo. – M.: RGGU, 2004.
34.
Postanovlenie Kollegii NKYu o reorganizatsii vuzov i postanovke dela podgotovki kadrov. Prilozhenie № 1 k pr.[otokolu] № 582/15 zasedaniya Kollegii ot 1 iyunya 1931 g. // Gosudarstvennyi arkhiv Sverdlovskoi oblasti. F. 2143-r. Op. 1. Ed. khr. 22.
35.
Prikaz Ministerstva vysshego i srednego spetsial'nogo obrazovaniya SSSR ot 11 marta 1981 g. «Ob izuchenii v vysshikh i srednikh spetsial'nykh uchebnykh zavedeniyakh dokumentov i materialov XXVI s''ezda Kommunisticheskoi partii Sovetskogo Soyuza» // Byulleten' Ministerstva vysshego i srednego spetsial'nogo obrazovaniya SSSR. 1981. № 5.
36.
Reshenie kollegii Ministerstva vysshego i srednego spetsial'nogo obrazovaniya SSSR ot 8 aprelya 1981 «O zadachakh vysshei i srednei spetsial'noi shkoly po realizatsii reshenii XXVI s''ezda KPSS» // Byulleten' Ministerstva vysshego i srednego spetsial'nogo obrazovaniya SSSR. 1981. № 6.
37.
Reshenie kollegii Ministerstva prosveshcheniya RSFSR ot 28 aprelya 1981 g. «O zadachakh organov narodnogo obrazovaniya, pedagogicheskikh kollektivov shkol i uchebnykh zavedenii RSFSR po vypolneniyu reshenii XXVI s''ezda KPSS» // Sbornik prikazov i instruktsii Ministerstva prosveshcheniya RSFSR. 1981. № 9.
38.
Rozhdestvenskii S. V. O zadachakh srednei shkoly nashego vremeni. – M.: Tip. shtaba Moskovskogo voennogo okruga, 1908.
39.
Ryzhova V. A. Ideologema i mifologema kak pragmaticheskoe yadro vyskazyvaniya // Vestnik Irkutskogo gosudarstvennogo lingvisticheskogo universiteta. 2014. № 1 (26).
40.
Sbornik postanovlenii po Ministerstvu narodnogo prosveshcheniya. T. 1. SPb., 1864.
41.
Sbornik rasporyazhenii po MNP. T. 1. Izd. 2-e. SPb., 1898.
42.
Sovetskaya yustitsiya. 1931. № 19.
43.
Stuchka P. K rekonstruktsii pravovogo obrazovaniya // Sovetskaya yustitsiya. 1931. № 18.
44.
Universitetskaya ideya v Rossiiskoi imperii XVIII – nachala XX vekov: Antologiya: ucheb. posobie dlya vuzov /sost. A. Yu. Andreev, S. I. Posokhov. – M.: Rossiiskaya politicheskaya entsiklopediya (ROSSPEN), 2011.
45.
Chudinov A. P. Politicheskaya lingvistika: Ucheb. Posobie. – M.: Izd-va «Flinta», «Nauka», 2006.
46.
Shevchenko M. M. Konets odnogo Velichiya: Vlast', obrazovanie i pechatnoe slovo v Imperatorskoi Rossii na poroge Osvoboditel'nykh reform. – M.: Tri kvadrata, 2003.
47.
Shevchenko M. M. Sergei Semenovich Uvarov // Rossiiskie konservatory. – M.: Informatsionno-izdatel'skoe agentstvo «Russkii mir», 1997.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"