Статья 'Образ обновленчества и обновленцев в русской литературе 1920-х гг.' - журнал 'Genesis: исторические исследования' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редакционный совет > Редакция и редакционная коллегия > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Genesis: исторические исследования
Правильная ссылка на статью:

Образ обновленчества и обновленцев в русской литературе 1920-х гг.

Головушкин Дмитрий Александрович

кандидат исторических наук

доцент, кафедра истории религий и теологии, Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена

191186, Россия, г. Санкт-Петербург, Набережная реки Мойки, 48, корп. 20 (Факультет социальных наук), каб. 214

Golovushkin Dmitrii Aleksandrovich

PhD in History

Docent, the department of History of Religion and Theology, Herzen State Pedagogical University of Russia

191186, Russia, Sankt-Peterburg, g. Saint Petersburg, Naberezhnaya reki Moiki, 48, korpus 20 (Fakul'tet sotsial'nykh nauk), kab. 214

golovushkinda@mail.ru
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.7256/2409-868X.2015.4.14409

Дата направления статьи в редакцию:

07-02-2015


Дата публикации:

17-08-2015


Аннотация: Обновленчество – одно из сложнейших и противоречивых явлений в истории русского православия первой половины XX века, которое еще остается не до конца осмысленным и понятым. Его организационное и идейное формирование и развитие происходило в различных культурно-исторических условиях, под влиянием различных религиозно-философских идей и концепций, что естественно сказалось на многогранности данного феномена и вариативности его оценок. Заметную роль в этом играет и тот факт, что, будучи внутрицерковной оппозицией, обновленчество в 1920-е гг. оказалось втянутым в решение острых идеологических и внутрицерковных конфликтов, вследствие чего, как предмет исследования, испытало на себе серьезные вызовы и издержки идеологизации и мифологизации. В значительной степени их преодолению способствует контекстуальный анализ. Образ обновленчества и его лидеров, который рисуется русской литературой 1920-х гг. позволяет воссоздать их объективный портрет. Обращение к произведениям И. Ильфа и Е. Петрова, О. Д. Форш, С. А. Есенина, помогает увидеть колорит исторической эпохи, в котором развивалось обновленческое движение 1920-х гг., его внутреннюю неоднородность и противоречивость, а также восприятие обществом обновленчества и обновленческой церкви.


Ключевые слова: русская литература, «Живая церковь», обновленческий раскол, обновленческая церковь, православное обновленчество, Русская православная церковь, И. Ильф, Е. Петров, О. Форш, С. Есенин

УДК:

281.93

Abstract: Renovationism is one of the most complex and contradictory phenomena in the Russian Orthodoxy of the 1st half of the XX century which still remains not entirely comprehended and understood. Its organizational and ideological formation and development took place under various cultural and historical conditions and under the influence of various religious and philosophical ideas and concepts that naturally affected versatility of this phenomenon and diversity of its appraisal. A visible role here is also played by the fact that, being the intra-church opposition, the Renovationism in the 1920th was involved in the resolution of sharp ideological and intra-church conflicts, having been influenced by challenges and drawbacks of ideologization and mythologization. Their overcoming is substantially contributed to the contextual analysis. The image of the Renovationism and its leaders as it was depicted in the Russian literature of the 1920th allows to create their objective portrait. Addressing to the works of Ilya Ilf, Evgeny Petrov, Olga Forsh and Sergey Yesenin helps to understand the flavor of the historical era when the Renovationist movement of the 1920th developed as well as the Movement’s internal heterogeneity and inconsistency and the way the society perceived the Renovationism and the Renovationist Church.



Keywords:

Ilya Ilf, Russian Orthodox Church, Orthodox Renovationism, Renovationist Church, Renovationist Split, «Living Church», Russian literature, Olga Forsh, Sergei Yesenin, Evgeny Petrov

« – Господи, – сказала матушка, посягая на локоны отца Федора, – неужели, Феденька, ты к обновленцам перейти собрался?

Такому направлению разговора отец Федор обрадовался.

– А почему, мать, не перейти мне к обновленцам? А обновленцы что, не люди?

– Люди, конечно, люди, – согласилась матушка ядовито, – как же, по иллюзионам ходят, алименты платят…

– Ну, и я по иллюзионам буду бегать.

– Бегай, пожалуйста.

– И буду бегать» [7].

Эта история про перевоплощение отца Федора (персонаж знаменитого произведения И. Ильфа и Е. Петрова) стала уже давно хрестоматийной, а изречения самого батюшки, бросившегося на поиски сокровищ мадам Петуховой, крылатыми. Однако за всей этой сценой стоит не только сатирической образ священника, которого алчность заставила сбросить рясу, но события и явления, куда более сложные, масштабные и драматичные.

В 1920-е годы Русскую православную церковь потряс обновленческий раскол. Он стал свидетельством не только ее потребностей в глубоких догматических, канонических и литургических реформах, но и многовековых болезней русской церкви – сервилизма, карьеризма, стяжательства и бюрократизации. Оформление раскола произошло не без участия специальных государственных структур, которые использовали внутрицекрковные разногласия в своей антирелигиозной политике, вовлекая в этот конфликт людей, дискредитировавших саму обновленческую идею. Как следствие, в исследовательской литературе существуют совершенно противоположные оценки обновленчества советского периода. Они варьируются от его обвинений в «ереси модернизма», религиозной / церковной реакции и предательстве интересов русской церкви, до понимания данного феномена в качестве модификации религиозно-реформаторского движения, имевшего целью укрепление позиций православия и православной церкви в новых социально-политических и культурных условиях [1,3,8,11,12,13,17,18].

Этот разброс мнений говорит о том, что обновленчество советского периода это многоликое явление, в котором нашли соединение разнонаправленные элементы, конгломерат различных идей и людей, что было обусловлено чрезвычайной сложностью исторической эпохи, его непростым социальным и культурным контекстом. По этой причине, известный исследователь обновленческого движения 1920-х гг., А. Э. Краснов-Левитин, выделяет в нем четыре основные группы: «Первая – самая многочисленная – те самые батюшки требоисправители. Вторая – прохвосты, присоединившиеся к обновленчеству, в погоне за быстрой карьерой, спешившие воспользоваться свободой нравов, дозволенной обновленцам... Третья – идейные модернисты, искренне стремившиеся к обновлению церкви. Эти жили впроголодь, ютились в захудалых приходах, теснимые властями и своим духовным начальством и не признанные народом. Они почти все кончили в лагерях. Четвертая – идеологи обновленчества. Блестящие, талантливые честолюбивые люди, выплывшие на гребне революционной волны (так сказать, церковные Бонапарты)»[10, с. 118].

Этот факт не остался незамеченным и для русской литературы 1920-х гг., которая не только отразила, но и подчеркнула многие противоречивые, порочные, а зачастую и трагичные стороны этого феномена.

Значительное место проблеме обновленчества уделено в творчестве русской советской писательницы О. Д. Форш. Так в рассказе «Для базы», впервые опубликованном в 1924 году, она повествует о судьбе провинциального малограмотного дьякона по имени Мардарий, случайно оказавшегося в Москве, но мечта, которого оживлять жизнь «новым религиозным сознанием», привела его в лагерь обновленцев:

«Дьякон Мардарий в столице больше слыхал о том новом, что творилось в церковных кругах, но, как и в Дубовой Луке, это все были злые сплетни, а сам он еще приблизиться к делу не мог. Приход его был из “мертвых” (сторонники патриарха Тихона (Белавина) – Д. Г.), и батюшка в проповедях норовил завернуть про последние дни и печать Антихриста. Конечно, все это с указанием на далекое прошлое Византии и гонение императора – арианина.

Но преотлично все знали, где сия Византия и кто будет сей арианин. А управдом Сютников, между всем прочим, и богоспец, он проведал всю платформу живцов: и кому будут давать красные митры, и кто замечен в «сокрытии ценностей», и сколь много вдовых попов с разрешения ВЦУ (обновленческое Высшее Церковное Управление – Д.Г.) поженились.

Он же приносил живцовский [5] «журнал для всех» с подсчетом на полях, сколько раз упомянуто слово “экс-пло-а-та-ция”, и прочие советские митинговые слова, вместо прежних слов божественных. А последний листок, богоспец Сютников вырезал и наклеил на твердый картон. Это было объявление о дешевой продаже плащаниц, подсвечников и хоругвий с плагиатным от гостиного двора выкриком, вроде рекламы крест на крест: «Все для церквей»!

Сютников, злорадно хихикая, берег этот листок для каких-то иных времен. А дьякону Мардарию одно любопытство: – самому поглядеть, удостовериться, точно ли живцы – антихристы? Прочтя как то раз о “совместном” выступлении, все дела неотложные бросил, в партикулярный свой костюмчик оделся, волосы шарфиком обвязал. – Хоть и модны “стрижи”, а не всякому просто, поднять руки на волосы. Молитва над ними.

Тайком ускользнул на заседание Мардарий – и в самую точку попал. Главный один доказывал, как именно вышел в церкви раскол.

Мардарий не отрывался от главного. На эстраду перед несметным народом тот выбежал и стал говорить. Разве словами? Нет. Будто чирк – подожжет, и взовьется ракета и вокруг огнями цветно... А он им упасть не дает, еще и еще...

Сразу Мардарий не понял смысла слов, боялся понять. Все, о чем он сам при царе еще, не то что робко подумывал – куды не сумел бы! – А скорей все то, от чего больно бывало, и стыдно бывало, – вот про все это проповедник, как по самой умной книжке.

А войну то, войну как разделал! Пушки, чугунные неодушевленные орудия, говорит, святой водой окропляли, чтоб им без промаха бить людей.

И про все это таким ураганом, взметает вверх, в стороны руки, сверкают глаза, весь бледный, яростный...

– Божья гроза, – шепчет Мардарий, – божья гроза.

Как девушка, скромный дьякон вовлекся в вихрь проповедника и весь замер в одном: за что скажет, за то и помру.

А говорит проповедник слова: социализм, революция... примем гонение и смерть за новое религиозное сознание.

Мардарию вспоминается, как тогда в вагоне он взволновался от всего, что видел, и как потушил в себе новый интерес, не зная, смеет ли он, духовное лицо, сопричтись революции. Теперь он видит, что смеет и как это надо.

– Кто принадлежит к прогрессивному духовенству, кто знает что церкви нужен сдвиг? Идите к нам!

Трепещет и стыдится Мардарий: неужто он сам и есть прогрессивное духовенство, – ведь двух слов связать не умеет.

И хоть слышит сзади, не понимает насмешливых возгласов:

– При царе бы войну и корили!

– Задним числом дешевле стоит!..

А тот на эстраде рассказывал, как они, несколько человек, сделали церковный переворот, и теперь все в церкви по-новому. – В одной любви христовой и строительстве праведном...

Как только этот проповедник окончил, Мардарий других и слушать не стал, побежал домой.

Скрипит чуть подмерзший снежок, белая улица, и вдруг радость от нее, как от той белой дороги, когда с парнями ходил в Ордынок. Молодость воротилась и вознесла. Вот пусть бы сейчас все те разговоры, в вагоне. Сейчас сказал бы тем, профессорам соборным, и кавалеру и флотскому: я вам родня. Я, дьякон Мардарий из Дубовой Луки, тоже знаю, за что собственно мне помереть. Да, за новую, за живую церковь!

Тихо пробрался в свой коридор дьякон Мардарий, тихо отперся ключом. Не раздеваясь, взял со стола ножницы, и, сияя детскими веселыми глазами, отрезал целиком свою забранную в кулак косицу.

Дьяконица проснулась. Замученная, безброво и тупо смотрела на мужа. Потом она глянула вниз на половицу. На половице, свернувшись кольцом, как змея, чернела густая дьяконова волна.

– Остриг!..» [15, с. 251 – 254].

Итог Мардария, как и многих других, ему подобных, печален. Вместо исполнения заветной мечты «жить и помереть за Христову правду» он сталкивается с суровой реальностью раскола – с требованием «отбирать у духовных лиц подписку о признании ВЦУ» [15, с. 255]. Общая растерянность и семейные обстоятельства вынуждают его идти запевалом в трактир «Кафе Козерог», петь «Яблочко». В результате, как оказалось, он «ехал сюда, чтобы свой сан оправдать. А сан-то... сан – для базы» [15, с. 251].

В другом известном произведении О. Д. Форш «Живцы», описывается один из популярных в 1920-е годы диспутов о религии. Он почти бессюжетен, но очень реалистично передает бурную и напряженную атмосферу дискуссии, в которой участвуют представители различных конфессий, в том числе и лидеры обновленческой фракции.

«Любимый рабочий батюшка», который первый выходит на сцену – это никто иной как священник Александр Иванович Боярский – один из идеологов обновленческого движения советского периода, человек ярких дарований и наиболее авторитетнейший руководитель Петроградской церкви. Именно он олицетворяет собой образ «идейного модерниста», церковного деятеля, который «не мог нравиться безбожным властям» [14, с. 88].

«Какая древняя и какая новая, еще не бывшая, Русь!

Вспыхнула и засияла огромная люстра. Стало сразу проще, будто попало в газету, выдохлось...

Рабочий батюшка хвалит социализм:

– Наилучшая почва для развития истинной жизни во Христе, а потому РСФСР нам по пути.

И по пальцам обещает формы: открытие церковных врат, обряд пересмотрен, суеверия изъяты... И шепоты:

– Самого бога изымите, живцы-товарищи!

А на эстраде баптист. Рукой сверху вниз рубит:

– Признайте одно евангелие, и врата не только откроются, они падут на пол, иконы тоже падут на пол.

И встают и кричат:

– Сам пади на пол!

Вступается рабочий батюшка. Берет графин с водой, наливает в стакан.

– Живец фокус покажет, – злословят из «мертвых».

– Есть содержание, есть форма. Вода – религия, стакан – обряды.

И вдруг вспыхнул чем-то своим, древним, против сектанта:

– И сами-то вы не обошлись без формы»! [16, с. 533 – 534]

«Оратор-протоирей» – это Александр Иванович Введенский, другой не менее известный лидер обновленческой церкви 1920-х – 1940-х гг., выдающийся проповедник и христианский апологет, который после возведения в 1924 году в сан «митрополита Лондонского и всея Европы» стал именоваться «митрополитом-Апологетом-Благовестником». Однако А. И. Введенский и Русская православная церковь в эти годы испытаний разделили общую участь – трагедию раскола. «Как церковь была разделена на два непримиримых лагеря, так и в А. И. Введенском на протяжении всей его жизни боролись два человека. Судьба бунтаря и реформатора соединилась с судьбой человека, предавшего идеи обновления и вставшего на путь унизительных компромиссов» [2, с. 316 – 317]. О. Д. Форш, очень тонко удалось передать эту внутреннюю двойственность обновленческого деятеля, его трусость и авантюризм, в сочетании с искренней верой в идеи религиозного обновления и христианского социализма.

«Говорит главный, в черном подряснике, в белых баш­маках. Крест кокетливо, на тонкой цепочке, чуть-чуть, как брелок.

Революционно, нет – митингово, говорит об изъятии ценностей, о черносотенной пропаганде, о соборе в Карловицах, где духовенству предложена была тактика белых генералов: восстановить дом Романовых.

От быстроты то воздетых, то опущенных рук струят­ся складки подрясника, широкий византийский рукав общелкивает запястье, голос пронзительно бьет по слу­ху. В конце речи он побеждает, большинство вовлекает­ся в истерический его вихрь. Плачут, охают прихожан­ки. Но удивительно: плачет и поэт, попавший сюда из озер заонежских.

– А вас чем растрогал?

– А мне образ прекрасный вспомнился с девятого тягла: развеваются так-то вот складки, а сам-то он – Христофор-голова песья.

Но соборный по-иному:

– Пусть себе митингует, о Христе бы не следовало по-актерски.

– Не смею так судить, – говорит соборному стри­женый батюшка, соблазненный живцами, – но Авва один говорит: по произволению свыше, человек духовно­го дара бывает с виду «аки бес», дабы через него легко не хитилась благодать.

И безотносительно решает соборный:

– Благодать так, с нахрапу, нельзя... Ее голой ру­кой словно рака, не взять.

Протоиерей кончил речь. Вдруг, побледневший, он выкликнул:

– Какая гибель, какая пустота в душе без Христа!

Как-то покачнулся, минуту казалось – упадет и за­бьется. Нет, дошел. Сел и вдруг жалко улыбнулся. Улыбка беспомощная и замученная на миг сделала его похожим на одного из безумных апостолов Врубеля.

– Шкодлив, шкодлив, а ведь пугается, – сказал ста­рик в полушубке.

– Истинно одержим»! [16, с. 537 – 538]

Выразителен образ старушонки Гуссовой, с которым связан не только реальный случай, произошедший с А. И. Введенским (12 июня 1922 года он был ранен в голову камнем, брошенным одной из женщин), но который также отражает общее отношение значительной части православных верующих к обновленческой церкви. Обновленцы в свою очередь использовали этот прецедент для того чтобы представить обновленческого лидера «первомучеником живой церкви».

«А ведь Гуссова старушонка жива и все тот же ее норов...

Только в то время она стремилась подбросить свою вязанку на костер герою, а в дни наши она про­сто камнем проломила голову... просто оратору-про­тоиерею.

Старушонку спрятали куда надо. Но как та древняя, так и эта уже неразрывна с биографией пострадавшего. И сам он, и все живцы (уменьшительное от живой церк­ви), беспрестанно поминают событие, так что в публике голоса:

– Неразменный ваш рубль!

– Стригут со старушонки купоны»! [16, с. 533]

И наконец, О. Д. Форш аллегорично рисует печальный конец обновленчества, вступившего на путь сотрудничества с антирелигиозной властью и попытавшегося богословски обосновать свое принятие социальной революции и коммунистической идеи.

«А иерей за иереем, как с амвона, с эстрады:

– Мы с большевиками к одной цели. Только мето­ды разные... но мы – с большевиками! Церковь аполитич­на, и так как для нас «несть власти, аще не от бога» – на октябрьские торжества колоколами отзовемся и мы. Да, будет советский трезвон!

И поняла Гуссова старушонка:

– Знать, иконы опять внесут в школы, и венчаться солдатам по-старому.

Но тут красный профессор (имеется ввиду нарком просвещения А. В. Луначарский – Д. Г.), тот что в сандалиях, поднялся на, эстраду и рраз... убил старушонку. Впрочем, убил он и батюшек-живцов.

Небольшого он росту, из-за пюпитра то правая, то левая рука, с тем ударом по воздуху, как пловец по воде.

Назад откинутая голова, дрожат черные космы над ястребиным лицом. Весь крепко свинчен, слова молот­ками:

– Товарищи! Духовные ораторы не знают значения слова социализм и, извините меня, – христиан­ства. Они никогда и нигде: ни в пути, ни в цели сов­пасть не могут. Они враждебны. Ссылка на первые ве­ка? А вот не угодно ли от Павла колоссянам...

И с разбегу красный профессор наизусть:

– Быть в эсхатологическом напряжении – значит быть вне стихии социального. Новое движение должно осознать: или с ними, или с нами...

– Молодец коммунист! Быка за рога, на сковородку живцов!

Оратор набрал воздуху, руками, как по волнам, и в полный голос:

– Товарищи, подозрительный признак... церковь ставит ставку на советскую власть!

– Брра-во! – рукоплещут рабфаки и буденовские шлемы и ожившие «мертвые» приходы.

Небольшой красный вдруг выше ростом и молотком... наповал.

– Товарищи, если мистика христианства выдохлась, если церковь не умеет себя защитить собственной силой, а сбивается на нашу, не назрел ли вопрос – объявить все, прежде бывшее предметом веры: ми-фо-ло-ге-мами?

– Но если, товарищи, это так, и новое церковное движение не может ничего противопоставить коммуниз­му, представители его нас так любят, то почему бы не вступить им просто в коммунистическую партию?

– Товарищи!..

– Не выражайтесь!

Но это был один только голос. Всеобщий восторг и хлопанье, и визг, и хохот. Торжествовала «мертвая цер­ковь», сияли католики.

И толкая, колыхаясь от смеха, твердоликий собор­ный свою попадью:

– Плещи, мать, сему коммунисту – обремизил живцов»! [16, с. 539 – 540]

Действительно, идеолог и стратег обновленческого раскола Л. Д. Троцкий рассматривал обновленчество как «опаснейшего врага завтрашнего дня», которого необходимо в нужный момент превратить в «выкидыш». В своей записке в Политбюро ЦК РКП (б) о политике по отношению к церкви от 30 марта 1922 года он настоятельно подчеркивал: «… 5. Если бы медленно определяющееся буржуазно-соглашательское сменовеховское крыло церкви развилось и укрепилось, то она стала бы для социалистической революции гораздо опаснее церкви в ее нынешнем виде. Ибо, принимая покровительственную “советскую” окраску “передовое” духовенство открывает себе тем самым возможность проникновения и в те передовые слои трудящихся, которые составляют или должны составить нашу опору. 6. Поэтому сменовеховское духовенство надлежит рассматривать, как опаснейшего врага завтрашнего дня. Но именно завтрашнего. Сегодня же надо повалить контрреволюционную часть церковников, в руках коих фактическое управление церковью. В этой борьбе мы должны опереться на сменовеховское духовенство, не ангажируясь политически, а тем более принципиально. (Позорные передовые статьи в партийных газетах о том, что “богородице приятнее молитвы накормленных детишек, чем мертвые камни” и пр.). 7. Чем более решительный, резкий, бурный и насильственный характер примет разрыв сменовеховского крыла с черносотенным, тем выгоднее будет наша позиция. Как сказано, под “советским” знаменем совершаются попытки буржуазной реформации провославной церкви. Чтобы этой запоздалой реформации совершиться, ей нужно время. Вот этого-то времени мы ей не дадим, форсируя события, не давая сменовеховским вождям очухаться. … 10. К моменту созыва собора нам надо подготовить теоретическую и пропогандистскую кампанию против обновленной церкви. Просто перескочить чрез буржуазную реформацию церкви не удастся. Надо, стало быть, превратить ее в выкидыш. А для этого надо прежде всего вооружить партию историко-теоретическим пониманием судеб православной церкви и ее взаимоотношений с государством, классами и пролетарской революцией» [6, с. 162 – 163].

Заискивание обновленцев перед советской властью и его прислужничество ей не остались не замеченными С. А. Есениным. В стихотворении «Русь бесприютная» он пишет следующие строчки:

«Товарищи, сегодня в горе я,

Проснулась боль

В угасшем скандалисте!

Мне вспомнилась

Печальная история –

История об Оливере Твисте.

Мы все по-разному

Судьбой своей оплаканы.

Кто крепость знал,

Кому Сибирь знакома.

Знать, потому теперь

Попы и дьяконы

О здравьи молятся

Всех членов Совнаркома» [4, с. 98].

Это была темная сторона обновленчества советской эпохи. Как отмечает А. Э. Левитин-Краснов: «Тягчайший главный грех обновленцев не в «неканоничности» (это можно было бы еще простить, как прощаем мы этот грех Англиканской церкви, первоиерарха которой недавно с таким почетом принимал Патриарх), а в том, что они действовали нехристианскими, безнравственными методами. Не то страшно, что А. И. Введенский был женат, а страшно то, что он, будучи епископом, подавал «черные списки» в ГПУ, требовал лишения сана заключенного Патриарха, был пособником людей, убивших Митрополита Вениамина и хотевших убить Патриарха. Не то страшно, что А. И. Введенский совершал Евхаристию на воде (факт, кстати сказать, мне неизвестный и совершенно неправдоподобный), а страшно то, что В. Д. Красницкий совершал литургию в полном смысле этого слова на человеческой крови. Не то страшно, что отдельные обновленцы отвергали монашество и посты. Отвергают же монашество и посты большинство деятелей экуменического движения, однако мы с ними сотрудничаем, – а страшно то, что они отвергали евангельскую заповедь любви, когда доносили на людей и предавали их на мучения и смерть, и подобно Иоанну Грозному, питались человеческим мясом. … Главный грех обновленчества – не антиканоничность, а предательство, доносы, ложь, человекоугодничество» [9, с. 110 – 111].

Таким образом, русская литература 1920-х гг. смогла одновременно передать колорит исторического и культурного контекста, в котором развивалось обновленческое движение данного периода, его внутреннюю неоднородность и противоречивость, а также восприятие обществом обновленческих инициатив и самой обновленческой церкви.

Библиография
1.
Бердяев Н. «Живая церковь» и религиозное возрождение России // Бердяев Н. Падение священного русского царства: публицистика 1914–1922. – М.: Астрель, 2007. – С. 836 – 846.
2.
Головушкин Д. А. А. И. Введенский: две судьбы русского реформатора // Свобода совести в России: исторический и современные аспекты. – М.: ООО «Фаворит», 2005. – С. 303 – 317; Головушкин Д. А. А. И. Введенский: две судьбы русского реформатора [Электронный ресурс]. – Электрон. текст. данн. – Режим доступа: https://www.rusoir.ru/03print/04/25/
3.
Головушкин Д. А. Феномен обновленчества в русском православии первой половины XX века. – СПб.: «Политехника-сервис», 2009 – 267 с.
4.
Есенин С. А. Русь бесприютная («Товарищи, сегодня в горе я...») // Есенин С. А. Полное собрание сочинений: В 7 т. / Т. 2. Стихотворения (Маленькие поэмы). – М.: Наука: Голос, 1997. – С. 98 – 101.
5.
«Живцы» – ироничное название представителей одной из крупнейших обновленческих групп 1920-х гг. – «Живой церкви», которое стало синонимом всего обновленческого движения советского периода. В августе 1923 года на пленуме Высшего Церковного Совета (ВЦС) группа «Живая церковь» одновременно с другими обновленческими организациями была распущена и на их основе была создана единая обновленческая церковная структура – Российская православная церковь.
6.
Записка Л. Д. Троцкого в Политбюро ЦК РКП (б) о политике по отношению к церкви // Архивы Кремля. В 2-х кн. / Кн. 1. Политбюро и церковь. 1922 – 1925 гг. – М. – Новосибирск: «Сибирский хронограф», «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1997. – С. 161 – 164.
7.
Ильф И. А. Двенадцать стульев. [Роман] / И. Ильф, Е. Петров [Электронный ресурс]. – Электрон. текст. дан. – Режим доступа: http://ilfipetrov.ru/soc1-3.htm
8.
Краснов-Левитин А. Очерки по истории русской церковной смуты / А. Краснов-Левитин, В. Шавров. – М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. – 670 с.
9.
Краснов-Левитин А. Э. «Рук твоих жар»: 1941–1956. – Тель-Авив: Круг, 1971. – 477 с.
10.
Краснов-Левитин А. Э. Лихие годы, 1925–1941: Воспоминания. – Paris: Ymca Press, 1977. – 457 с.
11.
Регельсон Л. Трагедия русской церкви. 1917–1945. – М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. – 630 с.
12.
Соловьев И. В. Краткая история т.н. «обновленческого раскола» в Православной Российской Церкви в свете новых опубликованных исторических источников // «Обновленческий» раскол. Материалы для церковно-исторической и канонической характеристики / Сост. И. В. Соловьев. – М.: О-во любителей церковной истории; Изд-во Крутицкого подворья, 2002. – С. 3 – 24.
13.
Стратонов И. А. Русская церковная смута (1921–1931) // Из истории Христианской Церкви на Родине и за рубежом в XX столетии: Сборник / [Редкол.: протоиерей В. Чаплин и др.]. – М.: Крутиц. патриаршее подворье, 1995. – С. 29 – 173.
14.
Фирсов С. Л. «Рабочий батюшка». Штрихи к портрету обновленческого «митрополита» Александра Ивановича Боярского // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. – Серия 2: История. История Русской Православной Церкви. – 2005. – № 4. – С. 67 – 90.
15.
Форш О. Для базы // Альманах артели писателей «Круг». – М.; Пг.: Круг, 1924. – Кн. 3. – С. 236 – 259.
16.
Форш О. Живцы // Летошний снег. – М.: Правда, 1990. – С. 533 – 540.
17.
Шишкин А. А. Сущность и критическая оценка «обновленческого» раскола русской православной церкви. – Казань: Изд. Казан. ун-та, 1970. – 367 с.
18.
Шкаровский М. В. Обновленческое движение в Русской православной церкви. – СПб.: Нестор, 1999. – 100 с.
References (transliterated)
1.
Berdyaev N. «Zhivaya tserkov'» i religioznoe vozrozhdenie Rossii // Berdyaev N. Padenie svyashchennogo russkogo tsarstva: publitsistika 1914–1922. – M.: Astrel', 2007. – S. 836 – 846.
2.
Golovushkin D. A. A. I. Vvedenskii: dve sud'by russkogo reformatora // Svoboda sovesti v Rossii: istoricheskii i sovremennye aspekty. – M.: OOO «Favorit», 2005. – S. 303 – 317; Golovushkin D. A. A. I. Vvedenskii: dve sud'by russkogo reformatora [Elektronnyi resurs]. – Elektron. tekst. dann. – Rezhim dostupa: https://www.rusoir.ru/03print/04/25/
3.
Golovushkin D. A. Fenomen obnovlenchestva v russkom pravoslavii pervoi poloviny XX veka. – SPb.: «Politekhnika-servis», 2009 – 267 s.
4.
Esenin S. A. Rus' bespriyutnaya («Tovarishchi, segodnya v gore ya...») // Esenin S. A. Polnoe sobranie sochinenii: V 7 t. / T. 2. Stikhotvoreniya (Malen'kie poemy). – M.: Nauka: Golos, 1997. – S. 98 – 101.
5.
«Zhivtsy» – ironichnoe nazvanie predstavitelei odnoi iz krupneishikh obnovlencheskikh grupp 1920-kh gg. – «Zhivoi tserkvi», kotoroe stalo sinonimom vsego obnovlencheskogo dvizheniya sovetskogo perioda. V avguste 1923 goda na plenume Vysshego Tserkovnogo Soveta (VTsS) gruppa «Zhivaya tserkov'» odnovremenno s drugimi obnovlencheskimi organizatsiyami byla raspushchena i na ikh osnove byla sozdana edinaya obnovlencheskaya tserkovnaya struktura – Rossiiskaya pravoslavnaya tserkov'.
6.
Zapiska L. D. Trotskogo v Politbyuro TsK RKP (b) o politike po otnosheniyu k tserkvi // Arkhivy Kremlya. V 2-kh kn. / Kn. 1. Politbyuro i tserkov'. 1922 – 1925 gg. – M. – Novosibirsk: «Sibirskii khronograf», «Rossiiskaya politicheskaya entsiklopediya» (ROSSPEN), 1997. – S. 161 – 164.
7.
Il'f I. A. Dvenadtsat' stul'ev. [Roman] / I. Il'f, E. Petrov [Elektronnyi resurs]. – Elektron. tekst. dan. – Rezhim dostupa: http://ilfipetrov.ru/soc1-3.htm
8.
Krasnov-Levitin A. Ocherki po istorii russkoi tserkovnoi smuty / A. Krasnov-Levitin, V. Shavrov. – M.: Krutitskoe patriarshee podvor'e, 1996. – 670 s.
9.
Krasnov-Levitin A. E. «Ruk tvoikh zhar»: 1941–1956. – Tel'-Aviv: Krug, 1971. – 477 s.
10.
Krasnov-Levitin A. E. Likhie gody, 1925–1941: Vospominaniya. – Paris: Ymca Press, 1977. – 457 s.
11.
Regel'son L. Tragediya russkoi tserkvi. 1917–1945. – M.: Krutitskoe patriarshee podvor'e, 1996. – 630 s.
12.
Solov'ev I. V. Kratkaya istoriya t.n. «obnovlencheskogo raskola» v Pravoslavnoi Rossiiskoi Tserkvi v svete novykh opublikovannykh istoricheskikh istochnikov // «Obnovlencheskii» raskol. Materialy dlya tserkovno-istoricheskoi i kanonicheskoi kharakteristiki / Sost. I. V. Solov'ev. – M.: O-vo lyubitelei tserkovnoi istorii; Izd-vo Krutitskogo podvor'ya, 2002. – S. 3 – 24.
13.
Stratonov I. A. Russkaya tserkovnaya smuta (1921–1931) // Iz istorii Khristianskoi Tserkvi na Rodine i za rubezhom v XX stoletii: Sbornik / [Redkol.: protoierei V. Chaplin i dr.]. – M.: Krutits. patriarshee podvor'e, 1995. – S. 29 – 173.
14.
Firsov S. L. «Rabochii batyushka». Shtrikhi k portretu obnovlencheskogo «mitropolita» Aleksandra Ivanovicha Boyarskogo // Vestnik Pravoslavnogo Svyato-Tikhonovskogo gumanitarnogo universiteta. – Seriya 2: Istoriya. Istoriya Russkoi Pravoslavnoi Tserkvi. – 2005. – № 4. – S. 67 – 90.
15.
Forsh O. Dlya bazy // Al'manakh arteli pisatelei «Krug». – M.; Pg.: Krug, 1924. – Kn. 3. – S. 236 – 259.
16.
Forsh O. Zhivtsy // Letoshnii sneg. – M.: Pravda, 1990. – S. 533 – 540.
17.
Shishkin A. A. Sushchnost' i kriticheskaya otsenka «obnovlencheskogo» raskola russkoi pravoslavnoi tserkvi. – Kazan': Izd. Kazan. un-ta, 1970. – 367 s.
18.
Shkarovskii M. V. Obnovlencheskoe dvizhenie v Russkoi pravoslavnoi tserkvi. – SPb.: Nestor, 1999. – 100 s.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"