Статья 'Культурфилософские основания и практические следствия «мифологизации права» в глобальном мире: диффузия ценностей и парадоксы правоприменения' - журнал 'Философская мысль' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редакционный совет > Редакция журнала > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Философская мысль
Правильная ссылка на статью:

Культурфилософские основания и практические следствия «мифологизации права» в глобальном мире: диффузия ценностей и парадоксы правоприменения

Алимова Юлия Николаевна

кандидат философских наук

аспирант, кафедра философии, МГИМО МИД России

119571, Россия, г. Москва, ул. Проспект Вернадского, 76, оф. 4105

Alimova Yuliya Nikolaevna

PhD in Philosophy

Postgraduate student, the department of Philosophy, Moscow State Institute of International Relations of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation

119571, Russia, g. Moscow, ul. Prospekt Vernadskogo, 76, of. 4105

ad_personam@bk.ru
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.25136/2409-8728.2019.9.31009

Дата направления статьи в редакцию:

09-10-2019


Дата публикации:

21-10-2019


Аннотация: Цель данной работы – установить специфику «движения ценностей» современного глобального мира на примере феномена, получившего условное название «мифологизации права». Предметом исследования является процесс изменения ценностного фундамента правосознания, обусловленный, с одной стороны, постепенным нарастанием веса обычая в правоприменительной практике, с другой стороны – появлением модели «глобального права», которая обеспечивает человечество набором унифицированных норм, снабженных, в отличие от норм международного права, принуждением к исполнению, поддержанного силой государства. Методом проведенного исследования явилась философская компаративистика, позволяющая анализировать гетерогенные явления в рамках общих фреймов мифа (обычай и/или мифологема «глобального права») и логоса (позитивное право), оставаясь на позициях признания культурного разнообразия и несводимости культур друг к другу. Новизна полученных выводов состоит в уточнении «парадоксов правоприменения» на основе «мифологических» интерпретаций права двух типов – права-обычая и права-«универсальной нормы»; в обосновании соотношения правовых «универсалий» глобального мира и национальных правовых систем. Подтверждена гипотеза, согласно которой ценностные «негативы» права проявляются в зависимости от исторически конкретных социокультурных оснований и от подкрепляющих их действие институциональных механизмов. Здесь по-прежнему велика роль национального государства, обладающего развитой системой механизмов обеспечения функционирования своей правовой системы по сравнению с другими агентами права (сетевыми акторами, международными неправительственными организациями и т.д.). Выводы работы представляют собой уточнение специфики «мифологизации права» в современном обществе, что позволяет определить границы допустимых истолкования «общечеловеческих норм» и «норм обычая» как совпадающие с границами сложившихся национальных правовых систем.


Ключевые слова: философия культуры, социокультурная трансформация, диффузия ценностей, мифологизация права, обычаи, обычное право, позитивное право, универсальное глобальное право, правовой плюрализм, парадоксы правоприменения

Abstract: The goal of this work is to establish the specificity of the “diffusion of values” in modern global world on the example of the phenomenon that received conventional name of “mythologization of law”. The subject of this research is the transformation process of value foundation of legal consciousness, substantiated on the one hand, by gradual increase of the role of custom in law enforcement practice, and on the other – by emergence of the model of “global law” that ensures humanity with a set of unified norms, which unlike the norms of international law, feature enforcement sustained by the power of the state. The research method became the philosophical comparativism, which allows analyzing heterogenic occurrences within the framework of the general frames of the myth (custom and/or mythologem of “global law”) and logos (positive law), basing on the positions of acknowledgement of cultural diversity and irreducibility to each other. The scientific novelty consists in clarification of the “paradoxes of law enforcement” in terms of “mythological” interpretations of the law of two types – custom law and universal norm of law; as well as in substantiation of interrelation between the legal “universalities” of global world and national legal systems. A hypothesis is verified, according to which the value “negatives” of law manifest depending on the historically specific sociocultural foundations, and on the institutional mechanism sustaining their action. A huge role continues to play the national state, with the developed system of mechanisms for ensuring functionality of its legal system comparing to other agents of law (network actors, international nongovernmental organizations, etc.). The drawn conclusions lie in clarification of the specificity of “mythologization of law” in modern society, which allows determining the boundaries of permissible interpretations of the “universal human values” and “custom norms” as aligned with the boundaries of the established national legal systems.



Keywords:

law pluralism, universal global law, positive law, common law, customs, mytholodisation of law, diffusion of valuables, sociocultural transformation, philosophy of culture, enforcement paradoxes

Актуальность изучения диффузии ценностей в современной культуре на примере процессов, протекающих в области права, обусловлена ролью, которую играет право в упорядочивании социальной жизни. Один из аспектов подобной диффузии – мифологизация, распространение новых (утопизм) и старых (архаизация) мифов, непосредственной касающихся тех или иных аспектов существования человека в ценностном поле культуры.

«Миф», связанный с процессами архаизации права, формируется в культуре архаических сообществ, ценностный фундамент которых базируется на коллективных представлениях, уходящих корнями в глубокое прошлое. Такие культуры принято противопоставлять модернизированным обществам, выстраивающим свое мировоззрение по другим принципам, например, с ориентацией на науку (сциентизм). Но и здесь миф может присутствовать в скрытом виде – как стереотип коллективного бессознательного, предопределяющий поведение индивида или группы лиц, что делает его «актуальным» механизмом «бесструктурного управления» и, как следствие, компонентом любой современной культуры [1, с. 12]. Интерес к «мифологиям» с легкой руки Р. Барта [2] транспонировался на различные домены культуры; при этом термин «мифологизация культуры» применительно к области права получил распространение в современной научной литературе сравнительно недавно [3; 4].

Если обратиться к изучению «старых» мифов и процессу архаизации в области права, необходимо отметить: практики распространения обычного права стали сегодня предметом серьезных исследований специалистов различных отраслей – историков [5], правоведов [6], этнологов [7], политологов [8], искусствоведов [9], философов [10] и даже логиков [11]. В контексте данной статьи под обычным правом будем понимать исторически сложившуюся систему коллективно признанных неписанных обычаев, регулирующих различные аспекты жизни, культуры и мировоззрения архаических сообществ и самобытных (этнических или религиозных) локальных групп. При примате позитивного, т.е. писанного права обычное право действует ограничено и неофициально, находясь в тени других источников права, и при непризнании или противоречии действующему законодательству порождает целый ряд коллизий правового характера.

В широком ключе под современной мифологизацией права будем понимать диффузию норм обычая в ткань позитивного права и практику правоприменения. Методологические возможности культурфилософского анализа (и прежде всего, философской компаративистики) позволяют проследить подобные процессы, не сводя их к поиску шаблона «правильной ценности», и в то же время не ударяясь в номинализм [12].

Важно сразу оговориться, что речь идет не об обычае, который в общей теории права, наравне с законом (нормативно правовым актом), прецедентом и доктриной, служит источником права. Отметим, согласно исследованиям в области правоведения, в романо-германской правовой семье, к которой относится Российская Федерация, обычное право и его правоположения не относятся к источникам права в формально-юридическом смысле, поскольку не имеют законодательного закрепления и автоматически не порождают собой права и обязанности. Однако обычаи косвенно оказывают влияние на правотворчество и правоприменение, так как представляют собой либо неофициальную интерпретацию закона, либо de lege ferenda («с точки зрения закона, действие которого желательно»), предшествуя тем самым закону.

В сущности, любой закон является нечем иным, как эманацией исторически сложившегося и санкционированного государством обычая, закрепленного в правовых текстах. Поэтому при рассмотрении обычая с позиции философской компаративистики справедлива точка зрения Г. Дж. Бермана, согласно которой «…говорить о западной традиции права – значит постулировать понятие права не как корпуса правил, но как процесса, предприятия, в котором правила имеют смысл только в контексте институтов и процедур, ценностей и образа мышления. При таком более широком взгляде источники права включают не только волю законодателя, но также разум и совесть общества и его обычаи и привычки» [13, с. 28]. Обычное право, испокон веков представляющее собой свод универсальных мифических представлений о земных порядках и сакрализированном первосуде, играло важнейшую роль в архаических сообществах. Однако и по сей день во многих цивилизованных странах оно имеет регулятивное значение при разрешении, например, споров о признании сервитута (ограниченное право прохода в земельных отношениях), права на занятия определенными видами промыслов, вопросов земельного и наследного права и т.д. Тем не менее, при всей ограниченности использования, обычай – чрезвычайно строгий механизм социальной регуляции, требующий детального изучения «в поле». Именно такое его изучение велось в нашей стране еще с дореволюционных времен силами историков и лингвистов (а вовсе не правоведов, как можно было бы полагать), фиксировавших особенности норм обычного права в конкретных социальных общностях, проживавших на территории российского государства. Таковы, например, сочинения М. М. Ковалевского, М. А. Зенько и др. [14].

Возрождение интереса к подобным исследованиям отмечается сегодня в ряде российских региональных центров – Саранске, Новосибирске, Перми и т.д., – где создаются специализированные научные подразделения, издается различная исследовательская литература по данной тематике, организуются клубы по интересам, проводятся научные конференции - как правило, подобные центры создаются при крупных региональных вузах и краеведческих музеях [15].

Отчасти столь широкий интерес объясняется гибкостью и адаптивностью обычного права, которые позволяют ему и в наши дни легимитизировать внутреннюю автономию и самоуправление коренных народов и локальных групп. Возможно, такое активное обращение к обычному праву как социальному регулятору обусловлено действием механизма регионализации, спадом в централизованной социальной поддержке населения, что переводит решение острых социальных вопросов в ведение гражданского общества. При этом гражданское общество, в свою очередь, организовывается, опираясь на общность – не только экономических интересов, иногда кардинально различных у разных социальных слоев [16], но и на общность ценностей и смыслов, которая значительно легче поддается идеологизации и политизации [17]. При этом на фоне глобальных процессов унификации правовых установлений различных народов, их подведения «под общий знаменатель», закономерно наблюдается рост центробежных настроений, что качестве ответной реакции актуализирует интерес к локальным идентичностям, позволяющим отдельным группам и сообществам осознать и обособить свою особость. В свою очередь, идеологизация массовой культуры и ужесточение государственного контроля за ненормативными тенденциями в обществе парадоксальным образом может приводить к ослаблению роли позитивного права, отрезанного от институтов общественной жизни и не способного оперативно регулировать общественные отношения, его фрагментарному замещению обычным правом (родоплеменными институтами и правоотношениями) в регионах, переживающих кризис. Так в ландшафте культуры современной России и других регионов мира возникают островки так называемого «этнического ренессанса», то есть архаизма в цивилизационной, национальной и этнической самоидентификации отдельных народов. Обычное право и правовая культура в общинах малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока является по сути «синкретичным явлением», которое не только содержит правовые предписания, но и выступает нравственно-этическим регулятором общественных отношений. Так, по мнению С. Мура, на Севере России, можно обнаружить существование «полуавтономных социальных полей» [18]. Низкий уровень официального правового сознания и укоренившиеся веками мировоззренческие постулаты приводят к тому, что в сферах семейных отношений и природопользования представители коренных народов Севера руководствуются по большей части нормами обычного права, тогда как иные, более общественно важные сферы остаются в ведении законодателя.

С другой стороны, интенсификация миграционных процессов привела к активному «исходу» сельских жителей в мегаполисы. Вместе со своими рабочими руками они приносят в урбанистический микроклимат свое мировоззрение, свои ценности и свои представления о должном, допустимом и правоприемлемом. На первое место, таким образом, выходят не только проблемы преступности мигрантов, угрозы религиозного терроризма и других общественно опасных явлений.

На волне архаизации в геометрический прогрессии множится количество этнокультурных эрзацрелигий и синкретических религиозных движений в рамках НРД (новых религиозных движений). Особое место здесь занимают традиции неошаманизма, псевдобуддистких практик, в которых под влияние духовных «гуру» выступают легковнушаемые люди с нехваткой базового образования, а зачастую и вовсе ведущие аморальный или деликвентный образ жизни. И хотя феномен новой религиозности лишь в единичных случаях представляет угрозу обществу и государству в силу своих антигосударственных и антиобщественных установок, пока не разработана методика диагностики способов психонасилия в малых социальных группах и деструктивных культах и, следовательно, их юридической квалификации.

Обычное право по понятным причинам носит локальный либо региональный характер [19]. В то же время, позитивное право , подкрепленное силой и авторитетом государства, выступает основным легитимным средством реализации социальной нормативности. Подчеркнем: с логической точки зрения обычай соотносится с нормой позитивного права как частность, служа частной формой правоприменения, связанной с образованием устоявшегося правоположения, конкретизирующего содержание правовой нормы. Однако если обратиться к изучению реальной ситуации на примерах отдельно взятых юридических казусов, подобного соотношения удается добиться не всегда. Так, например, остается неразрешенным в позитивном ключе парадокс некоторых «устаревших» обычаев (кровная месть, ритуальные убийства, похищение невест, практики религиозно мотивируемых членовредительств и т.д.), которые практикуются в отдельных уголках мира. Говоря о географии подобных казусов, приходится признать, что обычное право в качестве основного регулятора социальных отношений распространено не только в Азии, Африке и Латинской Америке. Ареал его распространения значительно шире, и проявляется изжившее себя обычное право, как уже отмечалось ранее, также в условиях городской культуры, где связанные с ним эксцессы заметнее, чем в отдаленных деревнях и населенных пунктах [20]. Россия не является здесь исключением. Сложность правовой оценки деяний, мотивированных устаревшими обычаями (особенно – религиозно-этническими представлениями), обусловлена отсутствием критериев отнесения указанных мотивов к обстоятельствам, смягчающим или отягчающим наказание. К примеру, законодатель предусмотрел повышенную уголовную ответственность за совершение убийства по мотиву кровной мести, а также за совершение убийства по мотивам расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды, но в целом вопрос установления мотива и оценки общественной опасности преступлений, продиктованных отголосками этнических обычаев, остается открытым. Интерпретация подобных мотивов в сторону ухудшения прав обвиняемого предоставляет следователю, прокурору и судье чрезмерно широкое личное усмотрение и, соответственно, оставляет зазор для злоупотреблений властью. Вместе с тем, элиминация вины за ссылкой на обычай не отвечает назначению уголовного производства в части защиты прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений. Например, горский обычай «похищения невест» с целью вступления в брак на практике подпадает под состав ст. 126 УК РФ (похищение человека), однако на Кавказе виновному в большинстве случаев удается избежать уголовной ответственности, ввиду устойчивой практики общественного санкционирования указанных действий. И хотя в Государственную Думу Республики Ингушетия неоднократно вносился законопроект, предусматривающий реальное лишение свободы для похитителей невест, несмотря на массовый характер применения и наличие общественно-опасных последствий, указанное деяние до сих пор не криминализировано [21].

При этом разница обычаев и традиционного уклада, не входящих в противоречие с базовой ценностью европейски интерпретированного гуманизма, не создает видимых помех в решении проблемы «общего, единичного и особенного» на материале соотношения обычного и позитивного права. Возможно, именно поэтому такая ценность, как гуманизм, выступает в качестве универсальной – эта позиция отражена во «Всеобщей декларации о культурном разнообразии», одобренная ЮНЕСКО в 2001 году [22], а также Женевской декларации о принципах культурного разнообразия 2003 года [23] и Конвенции ЮНЕСКО о защите и поощрении разнообразия культурных форм самовыражения 2005 года [24].

В то же время, диффузия по виду нейтральных «традиционных ценностей» в правосознание современного человека на фоне социальной аномии позволяет предположить, что удельный вес обычая в широком его понимании как «принятого на практике» и «одобряемого общественным мнением» медленно, но неуклонно возрастает даже там, где, казалось бы, позиции позитивно права незыблемы. Важен и тот факт, что нормы, укореняясь в сознании индивидов, представляют собой если не систему, то взаимосвязанную сеть. Поэтому диффузные процессы, начавшись однажды, не останавливаются по мере проникновения обычного права в «поры» правосознания и правоприменения: искажения последнего, происходящие под влиянием инородных интерпретаций, могут полностью «переродить» правовое поведение, под маской законности в этом случае могут происходить преследования, мотивированные местью, а само требование справедливости – превратиться в ширму для прикрытия группового или индивидуального «беспредела».

Отметим также, что опора на миф может быть сознательно избранной стратегией. А. Тойнби принадлежит мысль о том, что архаизация является не спонтанно возникшим течением, но тщательно продуманной целенаправленной политикой [25, с. 361], которая может служить инструментом безболезненного погружения правосознания в незнание и самообман. Н. Н. Китаев отмечает, что поскольку психологические корни мистических верований уходят в мифологическое сознание, переубедить субъекта в их аксиоматической неверности невозможно [26].

Если говорить о «новых» мифах в области права, под мифом будем понимать особый способ видения правовых явлений с помощью набора стереотипов и шаблонов, которые могут быть внедрены как в индивидуальное, так и в массовое правосознание. В силу наличия в праве фикций, неизбежных в силу особенностей применения законодательной техники, для большинства правовых идей характерно рациональное исследование собственной реальности и в той или иной степени сведение явлений к абстракции и «схематизму». Однако в каждом из правовых учений остается толика иррациональности, успешно «растворяемой» в пространстве созданного правового мифа. Очевидно, что на проверку миф может выступать в качестве инструмента формирования общественного мнения в идеологических целях, а правовое регулирование в некоторых случаях является в сущности мифологическим [27]. Например, при критическом взгляде на идеи и идеологемы, сформулированные плеядой гуманистов эпохи Просвещения, становится очевидно, что многие из сформулированных ими постулатов основаны не на абсолютных рациональных и опытно-доказываемых аргументах, а выведены из скрытых аксиоматических допущений, иррациональных ощущений и экзистенциально-ценностных установок авторов. Среди таких основополагающих правовых мифов можно выделить просветительские мифы о «разуме», «справедливости», «демократии» и «народовластии»; а также более поздние правовые мифы о «правовом государстве», «правах человека» и «глобальном праве», основанном на «универсальных ценностях» (а главное – складывающемся из «универсальных норм»). Остановимся на данном мифе подробнее.

Сама по себе глобализация – многоаспектный и неоднозначный процесс, придающий транснациональный характер не только движению капитала, товаров, услуг, но и процессам в области права. Например, связанным с детерриторизированными сообществами [28; 29; 30] и с их формально-институализированным наднациональными системами, основанными на принципах гражданского общества и правах человека [31, с. 172]. Выделенными еще Ж. Лаканом, а затем проработанный Ж. Делезом и Ф. Гваттари, концепт «детерриторизации» буквально означает любое действие, ведущее к изменению [32; 33; 34]. В контексте теории государства и права это еще и внетерритоиальное распределение уполномоченной власти. Тем самым практики правотворчества, правосознания и правоприменения как модели позитивного права оказываются дистанцированы от реального субъекта, как бы «вынесены за пределы» реальных условий его проживания. Если центрированное сознание такого рода видело воплощение правовой системы в государстве (и тем самым полагало право «оторванным» от реального субъекта), то глобальная детерриторизация отстраняет их друг от друга еще радикальнее: транснациональные акторы в принципе недостижимы для индивидуума, проживающего на любой территории: интересы территорий просто не входят в список тем, значимых для детерриторизтрованных агентов власти [35, с. 82-83; 36, с. 78].

Возникает вопрос: кто же они – агенты глобализации? «Старые» национальные государства – или, как полагают последователи теории постсуверенитета, новые «сетевые акторы»? От чьего лица совершаются действия, имеющие правовое измерение? И какова роль государства по отношению к легитимации тех или иных правовых актов, особенно – на своей территории? Согласно сложившимся научным представлениям, в процессе глобализации государства оказываются во все большей взаимной зависимости, что особенно заметно в экономике, которая с размытием экономических границ и появлением новых акторов в виде ТНК приобрела транснациональный характер. При этом наблюдается усиление взаимодействия национальных правовых систем между собой, с региональными системами, а также с международным правом, сопряженное с одновременным ограничением суверенитета государств [37; 38; 39]. Таким образом, модель «глобального сообщества», основанная на идее гомогенности «человеческого разума» и приоритете общих норм, в реальности оставляет вопросы разрешения глобальных проблем неправительственным организациям [40], в то время как государственно-национальным правовым системам предоставляется разрешение специфических проблем, обусловленных этническими, культурными, конфессиональными и прочими особенностями государства.

На деле выдвижение подобных моделей носит спекулятивный характер, поскольку у государств не имеется достаточных оснований передавать часть своих суверенных прав и полномочий некоему «глобальному правительству»: для этого не имеется достаточно разветвленной и достаточно авторитетной системы наднациональных институтов, действующих на основе принципа разделения властей; не разработаны эффективные механизмы международного управления. На сегодняшний день подобное управление представлено лишь в виде наднационального институциального «антикризисного управления», опирающегося на коммунитарное право. А для его введения необходима диагностика качественных сторон кризиса, квалифицированная Советом Безопасности ООН либо иными компетентными органами. Также частичное ограничение государственного суверенитета возможно в рамках межгосударственных интеграционных объединений, наглядным примером которых является Европейский Союз – объединение государств, тем не менее, не представляющее собой образец «надгосударственного» управления в чистом виде.

И все же не столь редки случаи, когда под эгидой доктрины «гуманитарной интервенции» в жизнь претворяется политика, выражающая интересы отдельно взятых государств или союзов, а вовсе не «общечеловеческие ценности». Подобные эксцессы ожидаемо порождают волну опасений относительно планов некой «глобальной элиты», которая может установить авторитарный режим, пренебрегая экономическими, культурными, правовыми интересами отдельно взятых государств и лишь обслуживая интересы вненациональной глобализации. Тем не менее, переустройство мира в стиле антиутопии с гегемонией отдельно взятой цивилизации пока остается в области гипотетики: неся на себе отпечаток евроцентризма, опосредованного рассудком и объявляющего представления других культур примитивными, глобальные интересы все еще вынуждены считаться если не с местными условиями и традициями локальных групп, то, по крайней мере, с правовыми системами национальных государств [37].

Тенденции глобализации, проявляясь в праве, индуцируют ряд параллельных процессов, так или иначе связанных с ролью государства в международных отношениях и интерпретацией государства в соответствии с реалиями современности (понятно, что речь в этом случае не идет о династических государствах средневековой Европы или о государстве времен Римской империи). В наиболее общем виде эти тенденции можно обозначить как феномен интернационализации права. Под «интернационализацией» в данном случае понимается сближение правовых систем существующих национальных государств, а точнее – их развернутое взаимодействие и взаимное влияние при решении конкретных вопросов международного взаимодействия в области экономики, политики, культурных обменов и т.д., требующих правового сопровождения [41, с. 118-119].

Отметим, что интернационализация права может пониматься в двух смыслах. Во-первых, как тенденция к универсализации законодательных норм и – в перспективе – создание наднациональных институтов правотворчества и правоприменения; во-вторых, как система международных договоренностей, учитывающих интересы всех полноправных участников международных процессов, для которых «правовые универсалии» – «справедливость», «объективность», «обязательность» – выступают в качестве регулятивных принципов, а не собственно регуляторов [42]. В последнем случае, соответствующему положению дел на мировой арене, интернационализация права не означает появления наднациональных институтов, по аналогии с мифологемой «глобального правительства»; но требует разработки конкретных положений договорного права, приемлемых для всех участников соответствующих договоров (и в этом смысле «общих», но никак не универсальных). Приоритетом в случае возникновения коллизий здесь обладает национальная правовая система, а не мифология глобализации и абстрактного «универсального права» [43; 44; 45, с. 43-44; 46; 47; 48].

С другой стороны, можно говорить не только о сближении образа жизни, но и образа мышления населения различных регионов. В этом случае «культурное разнообразие» для населения «цивилизованного мира» можно было бы свести к разнице (и то условной) пищевых привычек и цветовых предпочтений. Однако такой подход, по мнению правоведов, излишне упрощает ситуацию [49]: единой, раз и навсегда данной истиной, существующей вне зависимости от времени, места и обстоятельств, право просто не интересуется [50]. Более того, сам язык, на котором право реализует свои интенции и прескрипции, зависит от особенностей «естественного языка», используемого в рамках конкретной правовой системы [51, с. 27-36; 52, с. 218; 53, с. 20; 54].

Стоит обратить внимание на концепцию плюралистического развития систем права, обоснованную Ж. Делезом и Ф. Гваттари. По их мнению, право состоит из случайно и локально развивающихся элементов, отличающихся множественностью и динамизмом по аналогии с событиями современной жизни. Здесь многовариантность служит началом координатной прямой, откуда исходят вторичные отправные точки различных отраслей познания. Согласно Ж. Делезу, любое общество одномоментно представлено всеми своими законами – юридическими, религиозными, политическими, экономическими и т.д. Однако общество неукоснительно динамично развивается и эволюционно усложняется, плодя новые витки общественных отношений. Этот «закон обладает силой еще до того, как известен объект его приложения, и даже при том, что этот объект, возможно, никогда не будет познан» [56, с. 76.] – это предопределено «межсериальным зазором», провоцирующим перестройку экономических и политико-правовых реалий. Фактически, такой подход предполагает развитие существующих правовых теорий и юридической практики на основе развернутого диалога правовых культур, что видится оптимальной формой решения проблемы «общего, особенного и единичного» на материале, связанной с проблематикой «мифологизации права». В том числе, в связи с темой «обычая» [15].

Подводя итог, отметим: с одной стороны, ранее обозначенные тенденции архаизации обращены в прошлое, в насыщенный «идеями-образами» мрак мифологического мистицизма, и противоположны глобализации с ее динамизмом. С другой – «архаизация», так же, как и глобализация, носит эклектический характер, объединяя образы, заимствованные из различных культурных и этнорелигиозных традиций.

Обычай, безусловно принимаемый на веру в качестве единственно возможного руководства к действию, имеет для индивидов и групп, следующих его императивности, статус безусловной всеобщей нормы. Для того, чтобы догадаться о возможности другого законосообразного поведения и соответственно другого обычая , нужно выйти из системы координат обычного права. «Свои» ценности и нормы в этом случае идеализируются, несмотря на свою «единичность». Аналогично претендуют на универсальность «глобальные нормы» права, не «привязанные» к той или иной конкретной национальной правовой системе. И в том, и в другом случае предполагается, что таким нормам должны следовать все, потому что именно такие нормы – «правильные». При этом нередко упускается из виду проблема историчности права, а также более общая проблема соотношения должного и сущего в области права.

Особенно заметны подобные упущения в случае, когда «глобальные нормы» скрывают реальное содержание попыток лоббирования узкогрупповых интересов транснациональных корпораций; а «традиционные нормы» таким же образом прикрывают узкогрупповые интересы кланов различного происхождения. Тогда под эгидой гуманизма может выступать аксиологическая агрессия и даже международный терроризм, а под эгидой справедливости – алчность. Последнее не удивительно: в силу абстрактного характера нормы наполнение ее ценностного ядра не только исторично, но нередко и ситуативно. Противодействие потоку ничем не сдерживаемых «интерпретаций» такого рода на сегодняшний день способны оказать национальные государства, обладающие развитыми системами законодательства и наиболее разветвленной сетью институций правоприменения. Именно они остаются крупнейшими агентами права: ни сетевые сообщества, ни клановые объединения разных типов подобными ресурсами на сегодняшний день не обладают.

Результаты исследования. Рассмотрение культурфилософских оснований и практических следствий «мифологизации права» в условиях глобализации подтвердило наличие двух параллельных процессов в данной области. Во-первых, речь идет о мифологизации как архаизации права, активное влияние на правосознание, правовое поведение и даже правоприменение норм обычного права. Это связано с интенсификацией миграционных процессов, а также с усложнением социальных связей, влекущим регрессию правосознания отдельных индивидов и групп. Во-вторых, мифологизация права проявляет себя в создании теорий «глобально-универсального права», претендующих на всеобщность норм в рамках «глобального человечества», интерпретируемого в качестве единого надгосударственного (или сверхгосударственного) целого. Основанием мифологизации обоих типов является процесс диффузии ценностей в глобальном мире, со свойственной ему регионализацией, интенсификацией миграции и нарастанием социальной сложности.

Теоретические модели, созданные на базе культурфилософского анализа данного процесса, позволяют выявить возможные следствия развития мифологизации права в обоих направлениях. Эти следствия связаны, прежде всего, с трансформацией современного права в сторону сближения с «повседневной нормативностью» (как известно, изменение семейного законодательства и законодательства в области культовых практик непосредственно воспроизводит принятые в настоящее время стандарты общежития, легитимированные общественным мнением).

По сути, выводы, полученные на основе анализа процесса диффузии ценностей в связи с их влиянием на право, могут быть представлены в предельно краткой форме как парадоксы правосознания и правоприменения, сочетающего правовой утопизм (абсолютность действия норм позитивного права) и правовой инфантилизм (высокую дистанцию отдельных сообществ от норм позитивного права). Другой тип парадоксов связан с решением вопроса о приоритете законодательно закрепленных правовых норм национальных правовых систем по отношению к актам международных инстанций (таких, как Суд по правам человека в Гааге, Международный Валютный фонд и т.д.), носящих рекомендательный характер.

Выявление парадоксов этих двух типов позволяет утверждать, что мифологизация права носит ограниченный характер. Ценностные «негативы», составляющие исторически обусловленную (а потому изменчивую) основу развития права, несводимы ни к его позитивным («легистским») истолкованиям в духе наивного юридического позитивизма; ни к мистике иррационального фундамента обычая. Не является в полной мере релевантной и концепция правового плюрализма. Ее ограниченный характер связан с установкой на несоизмеримость динамичных и вместе с тем уникальных правовых норм, тогда как на сегодняшний день одной из главных задач является не констатация факта правового разнообразия, а поиск общего языка, позволяющего решать конкретные задачи и находить компромиссы в процессе выработки конкретных договоренностей. Право в данном случае не должно попадать в ловушку, пытаясь объять необъятное и соизмерить несоизмеримое.

Библиография
1.
Козолупенко Д.П. Мифопоэтическое мировосприятие и миф: принципы взаимодействия и проявления в культуре // Вопросы культурологии. 2009. № 6. С. 12-16.
2.
Барт Р. Мифологии / Пер. С. Зенкин. М.: Академический проект, 2019. 351 с.
3.
Легойда В.Р. «Доверие к праву» как культурфилософская проблема: к вопросу об источниках и основаниях формальных социальных регуляторов // Концепт: философия, религия, культура. 2017. №
4.
С. 25-32. 4.Силантьева М.В. Роль мифа в актуальных идентификационных программах: изучение процессов ремифологизации права в научно-образовательном пространстве современной России // Право и управление. XXI век. 2018. № 4 (49). С. 12-20.
5.
Сушкова Ю.Н. Этноправосудие у мордвы: дис. … докт. ист. наук: 07.00.07 – этнография, этнология и антропология. МГУ им. Н.П. Огарёва. Саранск, 2009. 591 с.
6.
Шестак В.А. Новеллы современной практики применения судами норм уголовно-процессуального законодательства, регламентирующих порядок разрешения вопросов подготовительного характера // Уголовное судопроизводство. 2018. № 4. С. 36-41.
7.
Тишков В.А. Этничность, право и закон // Человек и право. Книга о Летней школе по юридической антропологии. М.: Стратегия, 1999. С. 189-195.
8.
Павлов Д.Н. Мифологизация как инструмент политической пропаганды // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 2015. № 1. С. 106-118.
9.
Сочивко Е.Д. Ремифологизация в культуре ХХ века и роль мифологического мышления в литературе // Международный научно-исследовательский журнал. 2013. № 5 (12). Часть 3. С. 12-14.
10.
Косов А.В. Мифологизация и ремифологизация как социальный феномен. Калуга: Манускрипт, 2001. 310 с.
11.
Глаголев В.С. Модальность в праве: различия культурных контекстов // Право и управление. XXI век. 2018. № 3 (48). С. 21-28.
12.
Силантьева М.В. Аксиологическая призма в социогуманитарном знании: проблемы и решения // Наука без границ-2: инсайты и вызовы. Филозофски факултет Универзитета у Приштини, 2018 Краљево: Graficolor. Косовска Митровица, 2018. С. 57-70.
13.
Ковалевский М.М. Первобытное право. М., 1886. 345 с.
14.
Зенько М.А. К проблеме изучения обычного права у аборигенов Западной Сибири // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 1997. № 1. С. 87-92.
15.
Обычное право и правовой плюрализм. Материалы XI Международного конгресса по обычному праву и правовому плюрализму. Москва, август 1997 / Отв. ред. Н.И. Новикова, В.А. Тишков. М.: Изд. Института этнологии и антропологии РАН, 1999. 251 с.
16.
Чадаева А.Г. Мифогенез и роль мифа в культуре общества потребления: Дис. ... канд. культурологических наук: 24.00.01. М.: ГАСК, 2006. 163 с.
17.
Насртдинова В.М., Аглей Е.А. К вопросу об особенностях мифогенеза современности и мифологизации общественного сознания (обзорный контент-анализ) // Вестник Вятского государственного университета. 2016. № 2. С. 10-15.
18.
Moor S.F. Law and social change: the semi-autonomous social field as an appropriate subject of study // Law and Society Review. 1973. P. 719-746.
19.
Иванников И.А. Место обычного права в правовой культуре российского общества // Обычное право в России: проблемы истории, теории и практики. Ростов-на-Дону, 1999. С. 268-271.
20.
Дианина С.Ю. Убийства чести в контексте мультикультурализма: культура может убивать? // Вопросы культурологии. 2015. № 1. С. 68-73.
21.
Сотникова А., Холмогорова В., Окрест Д., Истомина М. В Госдуму внесен законопроект о тюремном сроке для похитителей невест [Электронный ресурс] // РБК, 2017. URL: https://www.rbc.ru/society/26/04/2017/590076e89a794792af237a19 (дата обращения: 27.09.2019).
22.
Всеобщая декларация о культурном разнообразии // Universal Declaration On Cultural Diversity (in French, English, Spanish, Russian, and Japanese). UNESCO. [Электронный ресурс]. URL: http://unesdoc.unesco.org/images/0012/001271/127160m.pdf (дата обращения: 27.09.2019).
23.
Женевская декларация о принципах культурного разнообразия // Всемирный саммит по информационному обществу. 10-12 декабря 2003 г., Женева. С. 27–28 [Электронный ресурс]. URL: http://www.ifap.ru/library/book193.pdf (дата обращения: 27.09.2019).
24.
Конвенция ЮНЕСКО о защите и поощрении разнообразия культурных форм самовыражения // Конвенция об охране и поощрении разнообразия форм культурного самовыражения. Принята 20 октября 2005 года Генеральной конференцией Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры [Электронный ресурс]. URL: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/cultural expressions.shtml (дата обращения: 27.09.2019).
25.
Тойнби А. Постижение истории. Сборник. М.: Прогресс, 1991. 736 с.
26.
Китаев Н.Н. Магия и право: мифы и действительность // Российская юстиция. 2001. № 12. С. 58-60.
27.
Головкин Р.Б. Правовое регулирование: легенды и действительность // Социально-политические науки. 2012. № 2. С. 60-63.
28.
Соловьева А.Н. Детерриторизация социальных практик в контексте этнокультурных ландшафтов // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2009. № 5. С. 126-130.
29.
Волченко В.В. Риски деятельности социальных субъектов в условиях детерриторизации глобального социального пространства // Контекст и рефлексия: философия о мире и человеке. 2017. Т. 6. № 6A. С. 76-81.
30.
Баранов В.М., Овчинников А.И., Самарин А.А. Экстерриториальное пространство права. Монография. М.: Проспект, 2017. 220 с.
31.
Малеев Ю.Н. Новое международное право // Россия и пути решения современных международно-правовых вопросов. Сборник материалов научно-практической конференции. М., 2010. С. 171-183.
32.
Рудковский С.В. Постструктуралистские представления субъекта в пространстве европейской философии: Лакан–Фуко–Делез // Социально-экономический и гуманитарный журнал Красноярского ГАУ. 2015. № 2. С. 187-199.
33.
Делёз Ж., Гваттари Ф. Кафка: за малую литературу / Пер. с фр. Я.И. Свирского. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2015. 112 с.
34.
Делёз Ж. Капитализм и шизофрения. Анти-Эдип [Сокр. перевод-реферат] / Отв. ред. С. Я. Левит, сокр. пер. и введ. М.К. Рыклина. М.: ИНИОН, 1990. 107 с.
35.
Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества / Пер. с англ. М.: Издательство «Весь Мир», 2004. 188 с.
36.
Бауман З. Индивидуализированное общество / Пер. с англ. М.: Логос, 2005. 390 с.
37.
Малеев Ю.Н. Международное управление устойчивым развитием: пределы необходимого и возможного // Московский журнал международного права. 2015. № 4 (100). С. 61-79.
38.
Силантьева М.В. Национально-культурный миф в условиях современного трансцензуса: философский анализ // Гуманитарный вектор. 2016. Т. 11. № 2. С. 72-80.
39.
Силантьева М.В. Нации vs национализм: перспективы глобализирующегося мира // Современные глобальные вызовы и национальные интересы: XVI Международные Лихачевские научные чтения, 19-21 мая 2016 г. СПб.: СПбГУП, 2016. С. 460-461.
40.
Жукоцкая З.Р., Ковалева Л.Е. Глобализация и ее влияние на культурные процессы // Успехи современного естествознания. 2011. № 1. С. 110-112.
41.
Лукашук И.И. Взаимодействие международного и внутригосударственного права в условиях глобализации // Журнал российского права. 2002. № 3. С. 115-128.
42.
Силантьева М.В. Ценностные лекала современной культуры: религия, право, мораль // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Философия. 2018. № 2 (28). С. 76-81.
43.
Блищенко И.П. Международное и внутригосударственное право. М.: Госюриздат, 1960. 237 с.
44.
Гаврилов В.В. Взаимодействие международной и национальных правовых систем и правосознание // Журнал российского права. 2006. № 2 (110). С. 131-138.
45.
Гладких В.М. К вопросу об интеграции российской правовой системы в семью континентального (романо-германского) права // История государства и права. 2006. № 10. С. 397.
46.
Лукашук И.И. Глобализация, государство, право, XXI век. М.: Спарк, 2000. 262 с.
47.
Воронцова И.В. Взаимодействие международного и внутреннего права государств // Современное право. 2007. № 11. С. 74-78.
48.
Ижиков М.Ю. Взаимодействие международного и внутригосударственного права в области защиты прав человека: дис. … канд. юр. наук: 12.00.10. М., 2012. 218 с.
49.
Мигущенко О.Н. Идеи универсального правопорядка и проблемы правопонимания в современном юридическом мышлении // Международное и внутригосударственное право в условиях глобализации: проблемы теории и практики: Материалы международной научной конференции 25–28 апреля 2011 г. М.: РАП, 2012. С. 603-609.
50.
Пржиленский В.И. Юридическое познание и правоприменительные практики в контексте неклассической эпистемологии // Вопросы философии. 2015. № 8. С. 42–52.
51.
Бушев А.Б. Вопросы юридического перевода // Язык и право: актуальные проблемы взаимодействия. Материалы Международной научно-практической Интернет-конференции / Отв. ред. В.Ю. Меликян. Ростов-на-Дону: Ростиздат, 2011. 259 с.
52.
Кулакова Ю.Ю. Язык права // Юридическая техника. 2007. № 1. С. 217-219.
53.
Рекош К.Х. Концептуализация правового дискурса на пути к нормативности // Вестник РГГУ. Серия: Экономика. Управление. Право. 2016. № 1 (3). С. 20-25.
54.
A Companion to Philosophy of Law and Legal Theory, 2nd ed. Ed. by Dennis Patterson. Wiley-Blackwell, 2010. 704 p.
55.
Cohen J. L. Regulating Intimacy: A New Legal Paradigm. New Jersey: Princeton University Press, 2004. 304 p.
56.
Делез Ж. Логика смысла; Фуко М. Theatrum philosophicum / Пер. с фр. Я.И. Свирского. М.: Раритет; Екатеринбург: Деловая книга, 1998. 480 с.
References (transliterated)
1.
Kozolupenko D.P. Mifopoeticheskoe mirovospriyatie i mif: printsipy vzaimodeistviya i proyavleniya v kul'ture // Voprosy kul'turologii. 2009. № 6. S. 12-16.
2.
Bart R. Mifologii / Per. S. Zenkin. M.: Akademicheskii proekt, 2019. 351 s.
3.
Legoida V.R. «Doverie k pravu» kak kul'turfilosofskaya problema: k voprosu ob istochnikakh i osnovaniyakh formal'nykh sotsial'nykh regulyatorov // Kontsept: filosofiya, religiya, kul'tura. 2017. №
4.
S. 25-32. 4.Silant'eva M.V. Rol' mifa v aktual'nykh identifikatsionnykh programmakh: izuchenie protsessov remifologizatsii prava v nauchno-obrazovatel'nom prostranstve sovremennoi Rossii // Pravo i upravlenie. XXI vek. 2018. № 4 (49). S. 12-20.
5.
Sushkova Yu.N. Etnopravosudie u mordvy: dis. … dokt. ist. nauk: 07.00.07 – etnografiya, etnologiya i antropologiya. MGU im. N.P. Ogareva. Saransk, 2009. 591 s.
6.
Shestak V.A. Novelly sovremennoi praktiki primeneniya sudami norm ugolovno-protsessual'nogo zakonodatel'stva, reglamentiruyushchikh poryadok razresheniya voprosov podgotovitel'nogo kharaktera // Ugolovnoe sudoproizvodstvo. 2018. № 4. S. 36-41.
7.
Tishkov V.A. Etnichnost', pravo i zakon // Chelovek i pravo. Kniga o Letnei shkole po yuridicheskoi antropologii. M.: Strategiya, 1999. S. 189-195.
8.
Pavlov D.N. Mifologizatsiya kak instrument politicheskoi propagandy // Vestnik Moskovskogo universiteta. Seriya 12. Politicheskie nauki. 2015. № 1. S. 106-118.
9.
Sochivko E.D. Remifologizatsiya v kul'ture KhKh veka i rol' mifologicheskogo myshleniya v literature // Mezhdunarodnyi nauchno-issledovatel'skii zhurnal. 2013. № 5 (12). Chast' 3. S. 12-14.
10.
Kosov A.V. Mifologizatsiya i remifologizatsiya kak sotsial'nyi fenomen. Kaluga: Manuskript, 2001. 310 s.
11.
Glagolev V.S. Modal'nost' v prave: razlichiya kul'turnykh kontekstov // Pravo i upravlenie. XXI vek. 2018. № 3 (48). S. 21-28.
12.
Silant'eva M.V. Aksiologicheskaya prizma v sotsiogumanitarnom znanii: problemy i resheniya // Nauka bez granits-2: insaity i vyzovy. Filozofski fakultet Univerziteta u Prishtini, 2018 Kraљevo: Graficolor. Kosovska Mitrovitsa, 2018. S. 57-70.
13.
Kovalevskii M.M. Pervobytnoe pravo. M., 1886. 345 s.
14.
Zen'ko M.A. K probleme izucheniya obychnogo prava u aborigenov Zapadnoi Sibiri // Vestnik arkheologii, antropologii i etnografii. 1997. № 1. S. 87-92.
15.
Obychnoe pravo i pravovoi plyuralizm. Materialy XI Mezhdunarodnogo kongressa po obychnomu pravu i pravovomu plyuralizmu. Moskva, avgust 1997 / Otv. red. N.I. Novikova, V.A. Tishkov. M.: Izd. Instituta etnologii i antropologii RAN, 1999. 251 s.
16.
Chadaeva A.G. Mifogenez i rol' mifa v kul'ture obshchestva potrebleniya: Dis. ... kand. kul'turologicheskikh nauk: 24.00.01. M.: GASK, 2006. 163 s.
17.
Nasrtdinova V.M., Aglei E.A. K voprosu ob osobennostyakh mifogeneza sovremennosti i mifologizatsii obshchestvennogo soznaniya (obzornyi kontent-analiz) // Vestnik Vyatskogo gosudarstvennogo universiteta. 2016. № 2. S. 10-15.
18.
Moor S.F. Law and social change: the semi-autonomous social field as an appropriate subject of study // Law and Society Review. 1973. P. 719-746.
19.
Ivannikov I.A. Mesto obychnogo prava v pravovoi kul'ture rossiiskogo obshchestva // Obychnoe pravo v Rossii: problemy istorii, teorii i praktiki. Rostov-na-Donu, 1999. S. 268-271.
20.
Dianina S.Yu. Ubiistva chesti v kontekste mul'tikul'turalizma: kul'tura mozhet ubivat'? // Voprosy kul'turologii. 2015. № 1. S. 68-73.
21.
Sotnikova A., Kholmogorova V., Okrest D., Istomina M. V Gosdumu vnesen zakonoproekt o tyuremnom sroke dlya pokhititelei nevest [Elektronnyi resurs] // RBK, 2017. URL: https://www.rbc.ru/society/26/04/2017/590076e89a794792af237a19 (data obrashcheniya: 27.09.2019).
22.
Vseobshchaya deklaratsiya o kul'turnom raznoobrazii // Universal Declaration On Cultural Diversity (in French, English, Spanish, Russian, and Japanese). UNESCO. [Elektronnyi resurs]. URL: http://unesdoc.unesco.org/images/0012/001271/127160m.pdf (data obrashcheniya: 27.09.2019).
23.
Zhenevskaya deklaratsiya o printsipakh kul'turnogo raznoobraziya // Vsemirnyi sammit po informatsionnomu obshchestvu. 10-12 dekabrya 2003 g., Zheneva. S. 27–28 [Elektronnyi resurs]. URL: http://www.ifap.ru/library/book193.pdf (data obrashcheniya: 27.09.2019).
24.
Konventsiya YuNESKO o zashchite i pooshchrenii raznoobraziya kul'turnykh form samovyrazheniya // Konventsiya ob okhrane i pooshchrenii raznoobraziya form kul'turnogo samovyrazheniya. Prinyata 20 oktyabrya 2005 goda General'noi konferentsiei Organizatsii Ob''edinennykh Natsii po voprosam obrazovaniya, nauki i kul'tury [Elektronnyi resurs]. URL: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/cultural expressions.shtml (data obrashcheniya: 27.09.2019).
25.
Toinbi A. Postizhenie istorii. Sbornik. M.: Progress, 1991. 736 s.
26.
Kitaev N.N. Magiya i pravo: mify i deistvitel'nost' // Rossiiskaya yustitsiya. 2001. № 12. S. 58-60.
27.
Golovkin R.B. Pravovoe regulirovanie: legendy i deistvitel'nost' // Sotsial'no-politicheskie nauki. 2012. № 2. S. 60-63.
28.
Solov'eva A.N. Deterritorizatsiya sotsial'nykh praktik v kontekste etnokul'turnykh landshaftov // Vestnik Severnogo (Arkticheskogo) federal'nogo universiteta. Seriya: Gumanitarnye i sotsial'nye nauki. 2009. № 5. S. 126-130.
29.
Volchenko V.V. Riski deyatel'nosti sotsial'nykh sub''ektov v usloviyakh deterritorizatsii global'nogo sotsial'nogo prostranstva // Kontekst i refleksiya: filosofiya o mire i cheloveke. 2017. T. 6. № 6A. S. 76-81.
30.
Baranov V.M., Ovchinnikov A.I., Samarin A.A. Eksterritorial'noe prostranstvo prava. Monografiya. M.: Prospekt, 2017. 220 s.
31.
Maleev Yu.N. Novoe mezhdunarodnoe pravo // Rossiya i puti resheniya sovremennykh mezhdunarodno-pravovykh voprosov. Sbornik materialov nauchno-prakticheskoi konferentsii. M., 2010. S. 171-183.
32.
Rudkovskii S.V. Poststrukturalistskie predstavleniya sub''ekta v prostranstve evropeiskoi filosofii: Lakan–Fuko–Delez // Sotsial'no-ekonomicheskii i gumanitarnyi zhurnal Krasnoyarskogo GAU. 2015. № 2. S. 187-199.
33.
Delez Zh., Gvattari F. Kafka: za maluyu literaturu / Per. s fr. Ya.I. Svirskogo. M.: Institut obshchegumanitarnykh issledovanii, 2015. 112 s.
34.
Delez Zh. Kapitalizm i shizofreniya. Anti-Edip [Sokr. perevod-referat] / Otv. red. S. Ya. Levit, sokr. per. i vved. M.K. Ryklina. M.: INION, 1990. 107 s.
35.
Bauman Z. Globalizatsiya. Posledstviya dlya cheloveka i obshchestva / Per. s angl. M.: Izdatel'stvo «Ves' Mir», 2004. 188 s.
36.
Bauman Z. Individualizirovannoe obshchestvo / Per. s angl. M.: Logos, 2005. 390 s.
37.
Maleev Yu.N. Mezhdunarodnoe upravlenie ustoichivym razvitiem: predely neobkhodimogo i vozmozhnogo // Moskovskii zhurnal mezhdunarodnogo prava. 2015. № 4 (100). S. 61-79.
38.
Silant'eva M.V. Natsional'no-kul'turnyi mif v usloviyakh sovremennogo transtsenzusa: filosofskii analiz // Gumanitarnyi vektor. 2016. T. 11. № 2. S. 72-80.
39.
Silant'eva M.V. Natsii vs natsionalizm: perspektivy globaliziruyushchegosya mira // Sovremennye global'nye vyzovy i natsional'nye interesy: XVI Mezhdunarodnye Likhachevskie nauchnye chteniya, 19-21 maya 2016 g. SPb.: SPbGUP, 2016. S. 460-461.
40.
Zhukotskaya Z.R., Kovaleva L.E. Globalizatsiya i ee vliyanie na kul'turnye protsessy // Uspekhi sovremennogo estestvoznaniya. 2011. № 1. S. 110-112.
41.
Lukashuk I.I. Vzaimodeistvie mezhdunarodnogo i vnutrigosudarstvennogo prava v usloviyakh globalizatsii // Zhurnal rossiiskogo prava. 2002. № 3. S. 115-128.
42.
Silant'eva M.V. Tsennostnye lekala sovremennoi kul'tury: religiya, pravo, moral' // Vestnik Voronezhskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya: Filosofiya. 2018. № 2 (28). S. 76-81.
43.
Blishchenko I.P. Mezhdunarodnoe i vnutrigosudarstvennoe pravo. M.: Gosyurizdat, 1960. 237 s.
44.
Gavrilov V.V. Vzaimodeistvie mezhdunarodnoi i natsional'nykh pravovykh sistem i pravosoznanie // Zhurnal rossiiskogo prava. 2006. № 2 (110). S. 131-138.
45.
Gladkikh V.M. K voprosu ob integratsii rossiiskoi pravovoi sistemy v sem'yu kontinental'nogo (romano-germanskogo) prava // Istoriya gosudarstva i prava. 2006. № 10. S. 397.
46.
Lukashuk I.I. Globalizatsiya, gosudarstvo, pravo, XXI vek. M.: Spark, 2000. 262 s.
47.
Vorontsova I.V. Vzaimodeistvie mezhdunarodnogo i vnutrennego prava gosudarstv // Sovremennoe pravo. 2007. № 11. S. 74-78.
48.
Izhikov M.Yu. Vzaimodeistvie mezhdunarodnogo i vnutrigosudarstvennogo prava v oblasti zashchity prav cheloveka: dis. … kand. yur. nauk: 12.00.10. M., 2012. 218 s.
49.
Migushchenko O.N. Idei universal'nogo pravoporyadka i problemy pravoponimaniya v sovremennom yuridicheskom myshlenii // Mezhdunarodnoe i vnutrigosudarstvennoe pravo v usloviyakh globalizatsii: problemy teorii i praktiki: Materialy mezhdunarodnoĭ nauchnoĭ konferentsii 25–28 aprelya 2011 g. M.: RAP, 2012. S. 603-609.
50.
Przhilenskiĭ V.I. Yuridicheskoe poznanie i pravoprimenitel'nye praktiki v kontekste neklassicheskoĭ epistemologii // Voprosy filosofii. 2015. № 8. S. 42–52.
51.
Bushev A.B. Voprosy yuridicheskogo perevoda // Yazyk i pravo: aktual'nye problemy vzaimodeĭstviya. Materialy Mezhdunarodnoĭ nauchno-prakticheskoĭ Internet-konferentsii / Otv. red. V.Yu. Melikyan. Rostov-na-Donu: Rostizdat, 2011. 259 s.
52.
Kulakova Yu.Yu. Yazyk prava // Yuridicheskaya tekhnika. 2007. № 1. S. 217-219.
53.
Rekosh K.Kh. Kontseptualizatsiya pravovogo diskursa na puti k normativnosti // Vestnik RGGU. Seriya: Ekonomika. Upravlenie. Pravo. 2016. № 1 (3). S. 20-25.
54.
A Companion to Philosophy of Law and Legal Theory, 2nd ed. Ed. by Dennis Patterson. Wiley-Blackwell, 2010. 704 p.
55.
Cohen J. L. Regulating Intimacy: A New Legal Paradigm. New Jersey: Princeton University Press, 2004. 304 p.
56.
Delez Zh. Logika smysla; Fuko M. Theatrum philosophicum / Per. s fr. Ya.I. Svirskogo. M.: Raritet; Ekaterinburg: Delovaya kniga, 1998. 480 s.

Результаты процедуры рецензирования статьи

В связи с политикой двойного слепого рецензирования личность рецензента не раскрывается.
Со списком рецензентов издательства можно ознакомиться здесь.

Замечания:
«Если обратиться к изучению «старых» мифов и процессу архаизации в области права, необходимо отметить: такие мифы (а точнее, нормы и практики распространения обычного права (это «уточнение», взятое в скобки и с тем данное мимоходом, мало что уточняет: звучит оно как подмена предмета и безусловно требует пояснений)) стали сегодня предметом серьезных исследований специалистов различных отраслей – историков [5], правоведов [6], этнологов [7], политологов [8], искусствоведов [9], философов [10] и даже логиков [11]. »
В целом фраза (включая «пояснение» в скобках) непонятна.
И далее:
«В широком ключе под мифологизацией права понимается диффузия норм обычая в ткань позитивного права и практику правоприменения. Методологические возможности культурфилософского анализа (и прежде всего, философской компаративистики) позволяют проследить подобные процессы, не сводя их к поиску шаблона «правильной ценности», и вместе с тем не ударяясь в номинализм [12].
Важно сразу оговориться, что речь идет не об обычае, который, в общей теории права, наравне с законом (нормативно правовым актом), прецедентом и доктриной, служит источником права. ...»
Очевидно, правильнее было бы с этого начать, далее вводя необходимые пояснения, включая вышеприведенные (включая основные термины: обычное право, позитивное право и пр.).
И далее:
«Как известно, в романо-германской правовой семье, к которой относится наша страна (?), обычное право и его правоположения не относятся к источникам права в формалином (?) смысле, хотя и оказывают значительное влияние на правотворчество и правоприменение, поскольку (поскольку... не относятся или поскольку... оказывают влияние?) представляют собой либо неофициальную интерпретацию, либо de lege ferenda, предшествуя закону. »
С учетом того, что статья предназначена для философского (не юридического) журнала, эти «как известно» не вредно было бы раскрыть.
И, непосредственно вслед за тем:
«При рассмотрении обычая с позиции философской компаративистики особую значимость приобретает точка зрения американского юриста Г. Дж. Бермана (с какой стати?), согласно которой: «Говорить о западной традиции права – значит постулировать понятие права не как корпуса правил, но как процесса, предприятия, в котором правила имеют смысл только в контексте институтов и процедур, ценностей и образа мышления. При таком более широком взгляде источники права включают не только волю законодателя, но также разум и совесть общества и его обычаи и привычки»[13, с. 28].  »
Внезапный скачок от «романо-германской правовой семьи» к «точке зрения американского юриста» выглядит как a de luce continuitatem.
И далее:
«Поэтому обычай (почему? В силу «точки зрения американского юриста»?) – чрезвычайно строгий механизм социально (?) регуляции (во-первых, его «строгость» исторична, во-вторых, связь утверждения «с позицией американского юриста» совершенно неясна), и его изучение в нашей стране еще с дореволюционных времен велось силами историков и лингвистов (странная выборка), фиксировавших особенности норм обычного права в конкретных социальных общностях, проживавших на территории российского государства. Таковы сочинения М. М. Ковалевского, М. А. Зенько и др. [14]. »
Пока изложение «рыскает» вдоль неясного курса.
«Отчасти столь широкий интерес объясняется спадом в централизованной социальной поддержке населения (? совершенно неясен характер связи утверждаемого), что переводит решение острых социальных вопросов в ведение гражданского общества, которое, в свою очередь, может организоваться, лишь опираясь на общность – не только экономических интересов, иногда кардинально различных у разных социальных слоев [16], но и на общность ценностей и смыслов, которая значительно легче (легче чего?) поддается идеологизации (как впрочем и политизации) [17].  »
Общая канва изложения по прежнему туманна.
Помимо прочего, текст страдает орфографией.
«Например, на Севере России, по мнению С. Мура, можно обнаружить существование «полуавтономных социальных полей» (характерно, что характеристика России дается по следующему, очевидно, наиболее компетентному источнику: Moor S.F. Law and social change: the semi-autonomous social field as an appropriate subject of study // Law and Society Review. 1973. P. 719-746.) [18]. Обычное право в общинах малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока является по сути синкретичным явлением (к чему это сообщается?), которое содержит не только правовые предписания, но и отчасти выступает нравственно-этическим регулятором общественных отношений (ну, уж коли синкретичным...). Значительно более низкий уровень официального правового сознания (в сравнении с кем и чем?) и укоренившиеся веками мировоззренческие постулаты (к чему это упомянуто? В какой связи?) привели к тому (?!), что в сферах семейных отношений и природопользования представители коренных народов Севера руководствуются по большей части нормами обычного права. »
Освежающе сумбурно.
Заглянем в концовку.
«Вывод, полученный на основе рассмотрения вопросов мифологизации права в глобальном мире, состоит в признании:
приоритета позитивного права (национального законодательства) по отношению к нормам обычая и международно-договорных (?) документов (видимо, международно-договорным документам?);
исторической изменчивости правовых норм, их связи с «негативами» ценностного пласта общественного сознания (абсолютное разрушение гомогенности текста);
регулятивного значения идеи универсального права (?) по отношению к развитию права (?) (при категорическом отказе от поиска реальных значений «универсальных норм права» = правовой утопизм) (строки, в целом совершенно непонятные);
установки на продолжение поиска оптимальных договорных отношений в сфере международного права в обмен на отказ от мифологемы «универсального мирового порядка», который мог быть навязан миру (не?) иначе, как при консесусе (?) всех (?) агентов международных отношений.»
Похоже на очередную попытку «объять необъятное», к сожалению, обремененную слишком частыми синтаксическими и пунктуационными осложнениями.

Заключение: работа отчасти отвечает требованиям, предъявляемым к научному изложению, но как в стилистическом, так и особенно в структурно-логическом отношении требует доработки.
Рекомендована к публикации с учетом замечаний.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"