Статья 'Забыть о «войне культур»: почему нам необходима ревизия дискурса о миграции' - журнал 'Философская мысль' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редакционный совет > Редакция журнала > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Философская мысль
Правильная ссылка на статью:

Забыть о «войне культур»: почему нам необходима ревизия дискурса о миграции

Летняков Денис Эдуардович

кандидат политических наук

старший научный сотрудник, Институт философии РАН

109240, Россия, г. Москва, ул. Гончарная, 12, стр. 1, оф. 411

Letnyakov Denis Eduardovich

PhD in Politics

Senior Scientific Associate, Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences

109240, Russia, g. Moscow, ul. Goncharnaya, 12, str. 1, of. 411

letnyakov@mail.ru
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.7256/2409-8728.2015.5.15398

Дата направления статьи в редакцию:

27-05-2015


Дата публикации:

29-06-2015


Аннотация: В статье рассматривается проблема интеграции среднеазиатских мигрантов в России. Исследуя роль религии в обществах постсоветской Центральной Азии (главным образом в Узбекистане, Киргизии и Таджикистане - странах, которые являются основными донорами рабочей силы для России), а также анализируя ценности и установки, которыми руководствуются мигранты, находясь в нашей стране, автор подвергает критике культур-центричность миграционного дискурса в России, предпочитающего оперировать концептами вроде «войны культур», «культурной чуждости мигрантов» и т. д. Среди основных методов, применяемых при написании статьи, можно выделить ряд сравнительных методов, в т.ч. метод сравнительно-исторического и сравнительно-политологического анализа, метод анализа документов и других текстов, относящихся к проблематике работы. Основные выводы исследования заключаются в следующем: говоря об интеграции мигрантов, необходимо рассматривать, прежде всего, не культурные факторы, а правовые и социально-экономические. Только вывод мигрантов из «тени», создание условий для их правовой защищенности, облегчение процедуры легализации и прочие практические меры могут способствовать реальной интеграции мигрантов в российское общество. Рассуждения же об иной культурной и религиозной идентичности приезжающего на работу населения лишь уводят нас в сторону от настоящих проблем.


Ключевые слова: ислам, мигранты, Центральная Азия, интеграция мигрантов, «столкновение цивилизаций», культура, ценности, Россия, религия, постсоветское пространство

Статья написана при поддержке Совета по грантам Президента РФ для государственной поддержки молодых российских ученых. Контракт № МК-3478.2014.6. «Постхристианский мир и ислам: динамика культурных и цивилизационных различий».

Abstract: In this article the problem of integration of the Central Asian migrants in Russia is considered. Investigating a religion role in societies of Post-Soviet Central Asia (mainly in Uzbekistan, Kyrgyzstan and Tajikistan - the countries which are the main donors of labor for Russia), and also analyzing values and installations by which migrants are guided, being in our country, the author criticizes cultures-tsentrichnost of the migratory discourse in Russia preferring to operate with concepts like "war of cultures", "cultural extreneity of migrants" etc. It is possible to distinguish a number of comparative methods, including a method of the comparative-historical and comparative and politological analysis, a method of the analysis of the documents and other texts relating to a work perspective from the main methods applied when writing article. The main conclusions of research consist in the following: speaking about integration of migrants, it is necessary to consider, first of all, not cultural factors, but legal and social and economic. Only a conclusion of migrants from "shadow", creation of conditions for their legal security, simplification of procedure of legalization and other practical measures can promote real integration of migrants into the Russian society. Reasonings on other cultural and religious identity of the population coming for work only take us away from the real problems. 



Keywords:

Islam, migrants, Central Asia, integration of migrans, 'clash of civilizations', culture, values, Russia, religion, the former Soviet Union

Введение

Тот факт, что в последние годы Россия постепенно превращается в иммиграционное государство, т.е. в страну, которая активно привлекает зарубежную рабочую силу, признается многими специалистами в области демографии и миграции [1, 2]. Мигранты занимают миллионы рабочих мест в отечественной экономике, создают не менее 7,5% российского ВВП [3]. Причем все возрастающую роль в миграционном потоке в Россию играют страны Центральной Азии – если десять лет назад из Узбекистана, Таджикистана и Кыргызстана в Россию прибывало около трети всех трудовых мигрантов, то сейчас уже – более половины [4].

Параллельно с ростом миграционных потоков российское общество столкнулось с феноменом мигрантофобии. Одним из его проявлений является распространенное мнение о том, что выходцы из исламских государств бывшего Советского Союза являются «культурно чуждыми» большинству россиян, в силу этого они не могут полноценно интегрироваться в принимающее сообщество, а потому их массовое пребывание в России представляет собой прямую угрозу «устоям» российского общества. О том, что подобные настроения отнюдь не являются маргинальными, говорит хотя бы негативная реакция городских властей и общественности на планы постройки в различных районах Москвы новых мечетей – разговоры об этом возникают регулярно, но каждый раз власти ставят под сомнение «целесообразность» такого строительства, а жители соответствующих территорий неизменно высказывают свой решительный протест.

Задача этой статьи – попытаться несколько развеять общественный алармизм в отношении мигрантов из исламских регионов, показав, что логика «войны культур» или «столкновения цивилизаций» мешает адекватному восприятию действительности, не позволяя видеть суть гораздо более сложных и неоднозначных социальных процессов. Коль скоро главным аргументом в пользу «инокультурности» и «неинтегрируемости» среднеазиатских мигрантов-мусульман обычно оказывается их религия, в первой части статьи мы поговорим о том, какое место занимает сегодня ислам в центральноазиатских обществах, можно ли по умолчанию считать всех выходцев из этого региона носителями некоего единого исламского «культурного кода». Ответив на этот вопрос, мы перейдем ко второй части работы, где речь пойдет о том, влияет ли принадлежность к исламу на процесс взаимодействия мигрантов и принимающего сообщества, насколько «культурные» факторы как таковые имеют определяющее значение для интеграции мигрантов в российское общество.

Помимо среднеазиатских государств на постсоветском пространстве существует еще одна исламская страна – это Азербайджан, однако в фокусе моего исследования будет лишь Центральная Азия, поскольку, как было отмечено выше, именно этот регион является сегодня лидером по экспорту рабочей силы в Россию, а потому представляет особенный интерес. В то же самое время многие выводы, сделанные в этой статье относительно выходцев из Центральной Азии, можно экстраполировать и на азербайджанских мигрантов.

Постсоветский ислам в Центральной Азии

Начнем с краткой предыстории, которая поможет нам лучше понять современные реалии. Как известно, ислам на территории, которая позже будет называться Средней (Центральной) Азией, имеет давнюю историю – он начал распространяться здесь еще во время арабских завоеваний второй половины VII – начала VIII вв. При этом исламизация региона была неоднородной – более интенсивно она проходила в земледельческих районах Ферганской долины, поэтому узбеки, южные кыргызы, таджики и оседлые туркмены приобщились к исламу на несколько веков раньше, чем кочевники – северные кыргызы и казахи (исламизация последних вообще завершилась лишь к концу XIX в.). Поэтому в то время как на территории современного Узбекистана традиционно существовали мощные центры исламской учености (Бухара, Самарканд, Ташкент и пр.), проповедовали известные духовные авторитеты, «кыргызский ислам [досоветской эпохи] был поверхностен и не фанатичен… В своем большинстве кыргызы имели смутное представление о Коране и сущности мусульманского учения» [5]. У кочевых народов Центральной Азии гораздо более важным инструментом регуляции социальных норм выступал адат (обычай), а не шариат.

Российская империя, окончательно покорившая регион во второй половине XIX в., в целом проводила политику невмешательства в религиозную жизнь среднеазиатских обществ [6], но примерно через десятилетие после революции 1917 г. для исламской религии наступили непростые времена. Советская эпоха вместе с культурной революцией и модернизацией среднеазиатского общества принесла с собой атеистическую пропаганду (ставшую особенно активной с конца 1920-х гг.), разрушение системы религиозного образования и наставничества, массовое закрытие мечетей, ликвидацию шариатских судов казиев, кампании по борьбе с «феодальными обычаями», многие из которых ассоциировались с исламом (ношение паранджи, полигамия, подчиненное положение женщины) и ряд других мер, которые, безусловно, способствовали секуляризации сознания «трудящихся масс Востока». Серьезнейший удар по исламской традиции нанесла реформа алфавитов, осуществленная в конце 1920 – начале 1930-х гг.: вследствие перевода местных языков с арабской графики сначала на латиницу, а затем на кириллицу, основная масса людей оказалась просто не в состоянии читать религиозные тексты, написанные на арабском языке [7].

Конечно, было бы неправильно говорить о том, что исламская традиция в Средней Азии была полностью искоренена. Даже на официальном уровне признавалось, что среди советских граждан в традиционных исламских регионах существуют группы «глубоко верующих», «умеренно верующих» и «верующих по традиции» [8]; продолжали действовать некоторые мечети и духовные учебные заведения – Исламский институт имени имама ал-Бухари в Ташкенте, медресе в Бухаре. Многие люди по-прежнему идентифицировали себя в качестве мусульман – исследования, проведенные в Казахстане в конце 1980-х гг., показали, что в разных частях республики количество верующих колебалось от 20 до 70% [9]; как и раньше отмечались религиозные праздники и выполнялись мусульманские обряды, т.е. сохранилось то, что часто называют «бытовым» или «народным» исламом. Иногда возникал любопытный симбиоз исламской и неисламской социальной практики – скажем, во время свадеб спиртное могли открыто не ставить на стол или же его приносили в чайниках, используя при этом эвфемизмы вроде «белый чай» [10]. В сельской местности сохранялись различные сакральные практики (посещение святых мест, ритуалы изгнания злых духов и т.д. [11]), во время праздников и семейных мероприятий в дома приглашались муллы для чтения молитв. В традиционно более исламизированных Узбекистане и Таджикистане существовала и подпольная религиозная среда, представленная улемами, которые тайком обучали молодежь исламу [12] – эти структуры Яков Рои удачно назвал «параллельным» (неофициальным) исламом [13].

Короче говоря, духовная жизнь среднеазиатского общества в советскую эпоху была гораздо сложнее расхожего клише об «атеистическом государстве». Но, фиксируя эту сложность, нужно все-таки подчеркнуть, что ислам ушел на периферию общественной жизни , он сохранил свою роль скорее лишь «как идентичность и как неформальный регулятор социальных отношений» [14]. Ислам стал ассоциироваться преимущественно с обычаями и традициями, с национальной культурой, а не собственно с религией как системой норм и предписаний и руководством к действию в повседневной жизни. Произошла деисламизация публичной сферы, важнейшими институтами социализации для новых поколений стала советская школа и армия, комсомол, книги и фильмы, в которых уже не было места религиозному дискурсу. По инерции называя себя верующими, многие люди не знали даже шахады (символа веры – первого и главного столпа ислама) [15]. Степень религиозности советских мусульман хорошо иллюстрирует следующий эпизод: один западный корреспондент, посещая Баку в 1970-е гг., остановил на улице местного жителяи спросил, является ли тот мусульманином. На что получил ответ: «Да я мусульманин, но я, естественно, неверующий» [16]. Интересно, что одно время в западной советологии пользовалась популярностью точка зрения,согласно которой развал СССР может начаться именно с исламских республик – Азербайджана и Узбекистана; в качестве одного из аргументов называлась война в Афганистане, которая якобы будет способствовать мобилизации религиозной идентичности и росту солидарности советских мусульман с единоверцами по другую сторону границы [17]. В действительности же исламские республики Средней Азии до конца оставались наиболее лояльными центру частями Союза. Советская идентичность оказалась явно сильнее исламской.

Официальная установка по отношению к исламу была такова, что это некий анахронизм, нечто вроде гужевого транспорта или соломенной крыши, и со временем религия окончательно уйдет из жизни «трудящихся Востока»: «отход мусульман от религии, утверждение научно-материалистического, атеистического мировоззрения в общественном сознании – закономерный результат коренных социально-экономических, культурных преобразований, утверждения советского социалистического образа жизни в республиках советского Востока» [18], с оптимизмом писали советские авторы в начале 1980-х гг. Однако, дальнейшие события показали, что ислам при определенных условиях все-таки может довольно быстро выйти из своего маргинального положения и вернуться в центр общественной жизни. Это и произошло в Центральной Азии на излете перестройки.

То, что случилось с исламом в самом конце 1980-х – начале 1990-х гг., часто называют «исламским возрождением» [19]. У меня есть определенные сомнения в корректности этой формулировки. Во-первых, сам термин «возрождение» предполагает возврат к чему-то ранее утраченному, тогда как в действительности население современного Казахстана и Кыргызстана, как уже говорилось выше, не отличалось глубоким усвоением исламской религии и в досоветский период; во-вторых, исламское возрождение в точном смысле этого слова предполагает все-таки широкий духовный подъем среди масс населения, рост религиозного благочестия и т.д., а применительно к постсоветской Центральной Азии речь нужно вести скорее лишь об изменении положения ислама в обществе и государстве , ставшем результатом как сознательных действий со стороны среднеазиатских элит, так и определенного запроса со стороны населения.

Ислам стал выполнять роль эрзац-идеологии, призванной заполнить ценностный вакуум, образовавшийся после ликвидации коммунистического режима. Неожиданный для многих распад Советского Союза, болезненные социальные трансформации 1990-х гг., утрата прежних ценностных ориентиров, ситуация аномии – все это сделало необычайно популярной идею «возврата к корням», к «вере предков», способствовало интересу к культурному пласту, который был ущемлен и репрессирован в прежнюю эпоху. С утратой старой советской идентичности в сознании людей была актуализирована альтернативная исламская идентичность [20], что всячески поощрялось властями новых независимых государств. Это последнее обстоятельство (активная поддержка властей) крайне важно для понимания успеха т.н. «исламского возрождения» – для бывших партийных функционеров, которые после 1991 г. повсеместно остались у власти в Центральной Азии, апелляция к исламу стала важным ресурсом получения легитимности и увеличения своего политического капитала. Тесная связь постсоветского ислама с национализмом и процессами state - building в Средней Азии отмечается многими исследователями [21]. Усилиями элит ислам превратился в своего рода национальную идею. Он позволил людям ощутить себя неотъемлемой частью древней культурной традиции, великой цивилизации (это было особенно важно, учитывая, что среднеазиатские народы не имели своей государственности до 1991 г.), ведь почти вся высокая культура в регионе была так или иначе связана с исламом. Ислам способствовал преодолению комплекса «младшего брата», который сформировался в советское время применительно к русским, помогал среднеазиатским правителям дистанцироваться от Москвы, подчеркнув свою особость по отношению к бывшей «метрополии». Не удивительно, что повсюду при поддержке государства открывались новые мечети, на официальном уровне праздновались религиозные праздники – при том, что формально все государства региона остаются светскими.

Таким образом, быстрый выход центральноазиатского ислама из его маргинального положения нельзя объяснить простым ростом религиозного пиетизма. Здесь действуют гораздо более сложные факторы, среди которых и потребность людей в новых ценностных ориентирах, и интерес к чему-то новому, ранее находившемуся под запретом, и сугубо практическое использование ислама правящими элитами как инструмента консолидации формирующейся политической нации.

При этом нужно заметить, что рост интереса к религии в центральноазиатских обществах, а также использование ее в качестве новой квази-идеологии вовсе не является уникальной ситуацией для постсоветского пространства. В очень большой мере описанная ситуация напоминает происходящее в России, где в конце 1980-х – начале 1990-х гг. православные храмы также наполнились людьми, в том числе молодежью, а РПЦ де-факто получила особый статус в государстве. Среднеазиатские правители публично заявляют о своей мусульманской вере, некоторые из них даже совершали хадж в Мекку, но точно также и россияне в ходе рождественских и пасхальных телетрансляций могут регулярно наблюдать за молитвой российского президента и других «первых лиц». Справедливо ли в такой ситуации говорить, что Россия переживает период «христианского возрождения» – по аналогии с «ренессансом ислама»? Сомневаюсь. Такие явления вообще трудно верифицировать. Наверное, на практике рост духовности мог бы заключаться в сокращении количества преступлений, абортов и разводов, в большей вовлеченности людей в благотворительность. Боюсь, что по этим показателям российское общество отнюдь не демонстрирует положительной динамики, что не мешает заинтересованным акторам говорить о «возрождении православия» в нашей стране, видя в регулярном воспроизведении этого дискурса определенный ресурс. Также и с исламом в Средней Азии. Чисто количественные показатели, вроде числа открытых мечетей, растут впечатляющими темпами, например, в Казахстане со времени обретения независимости количество мечетей увеличилось с 68 до 2500 [22], но при этом лишь 5% казахских мужчин посещает мечеть не реже раза в неделю, 2/3 респондентов не читают Коран, хадж совершали 2% и только 1/3 опрошенных заявила, что не сомневается в существовании Аллаха [23]. В основном религиозность жителей Центральной Азии, как и в советское время, связана с исполнением различного рода обрядов, только теперь это можно делать открыто, не боясь неприятностей. Исследователь вопроса А. Халид отмечает, что «исламское возрождение мало отразилось на повседневной жизни. Редко соблюдаются основные запреты ислама на употребление алкоголя и свинины… Уважение к исламу как к национальному наследию может уживаться с полным пренебрежением к религиозным предписаниям и даже отсутствием веры как таковой, не говоря уже о желании жить в мусульманском государстве» [24].

Однако помимо т.н. «традиционного» ислама в Центральной Азии существует также фактор радикального исламизма, особенно влиятельный в Таджикистане и Узбекистане. В регионе действует ряд исламистских организаций, крупнейшими из которых являются «Партия исламского освобождения» (Хизб ат-тахрир аль-исламий ) и Исламское движение Узбекистана (некоторое время назад переименованное в Исламское движение Туркестана). Радикальный ислам в Центральной Азии, как и, например, на российском Северном Кавказе, является, прежде всего, реакцией на сложные социально-экономические и политические проблемы – бедность, слабые перспективы для социального роста в условиях клановости, повальную коррупцию, социальную несправедливость, отсутствие легальных каналов политического участия и т.д. Все эти факторы питают оппозиционные настроения, и исламизм становится своеобразной формой протеста против действительности. В условиях фактического отсутствия в государствах региона публичной политики (за исключением Кыргызстана), единственную реальную угрозу для действующей элиты представляют исламисты, которые выступают своего рода несистемной оппозицией.

В ситуации роста популярности исламизма перед политическими элитами Центральной Азии встала сложная задача – с одной стороны, они, преследуя политические цели, продолжают выступать покровителями «исламского возрождения», но, с другой стороны, для них важно, чтобы религиозность не представляла угрозу для действующей власти, чтобы «возрождались» лишь традиционные формы ислама, связанные с ханафитским мазхабом. Поэтому очень много усилий брошено на то, чтобы поставить ислам на службу государству, сформировать слой лояльного духовенства, выстроить систему религиозного образования, свободную от влияния радикалов, установить контроль над мечетями [25]. Скажем, в Таджикистане существует запрет на самостоятельное посещение мечетей детьми до 18 лет, государственные органы строго контролируют религиозное обучение, участвуют в аттестации имамов, принимают решения о регистрации мечетей [26]. В Узбекистане власти также назначают и снимают имамов мечетей, следят за содержанием религиозной литературы и устных проповедей, требуют от духовенства издания определенных фетв (например, в поддержку президента И. Каримова). В стране действует жесткий запрет на ношение религиозной одежды в общественных местах, причем по закону под понятие «культовая одежда» попали даже борода у мужчин и покрытая платком голова у женщины. В Туркмении вообще не осталось институций, обеспечивающих исламское образование после того, как в 2005 г. был закрыт последний такой центр.

Получается несколько парадоксальная ситуация – одной рукой государство всячески покровительствует исламу, а другой – стремится поставить его под жесткий контроль, ограничивает любые «несанкционированные» проявления религиозности, а порой и проводит откровенно репрессивную политику: закрывает мечети и учебные заведения, увольняет имамов и пр.

Итак, номинально Центральная Азия является сегодня неотъемлемой частью исламского мира – во всех странах региона большинство населения идентифицирует себя в качестве мусульман; при формальном отделении религии от государства ислам получает здесь поддержку на самом высоком уровне, год от года растет количество мечетей и издаваемой религиозной литературы. В то же самое время представление о масштабах и, самое главное, характере т.н. «исламского возрождения» в Центральной Азии нередко является искаженными – быть мусульманином для многих людей означает лишь ощущать свою принадлежность к умме, а также соблюдать некоторые традиции и ритуалы. Однозначно маркируя всех выходцев из Центральной Азии как мусульман (и вкладывая в это слово какое-то свое представление – например, ассоциируя всех мусульман с религиозным фанатизмом), мы упускаем из виду неоднозначность религиозной идентичности в современном мире, забываем, что секулярный пласт советской культуры и ценностей не мог просто так исчезнуть в одночасье, и что в культурном смысле «у постсоветской Центральной Азии гораздо больше общего с другими постсоциалистическими странами Евразии, нежели с Ближним Востоком» [27].

Однако для конечной цели нашего исследования мало просто проблематизировать понятие «мусульманин». В конце концов, можно сколько угодно рассуждать о доминировании обрядовой стороны религиозности большинства выходцев из Центральной Азии или о влияния на них советских институтов социализации, но если для самих этих людей факт принадлежности к исламскому сообществу кажется важной частью их бытия, если он прямо влияет на их социальное поведение и систему ценностей, тогда мы не можем просто игнорировать их исламскую идентичность. Здесь самое время перейти ко второй части статьи, в которой мы поговорим о том, существуют ли какие-то особенности взаимодействия мигрантов-мусульман с принимающим сообществом и может ли исламская идентичность создавать дополнительные сложности для адаптации мигрантов в России.

Мигранты-мусульмане и принимающее сообщество в России

Мне кажется, что, говоря о мигрантах-мусульманах, мы должны, прежде всего, отказаться от стигматизации этой группы, т.е. от заведомого навешивания на нее каких-то социальных ярлыков. Уроженцы Центральной Азии приезжают в Россию ровно с теми же установками и целями, что и православные мигранты из Молдавии, униаты из Украины или буддисты из Вьетнама – все эти люди хотят с помощью трудовой миграции решить какие-то свои личные проблемы, в первую очередь, естественно – заработать.

Я бы сказал, что специфика мусульман среди общего потока приезжающих в Россию трудовых мигрантов состоит не в том, что их жизненные стратегии в стране пребывания чем-то принципиально отличаются от остальных, а в том, что мигранты-мусульмане просто более заметно выделяются (и в культурном смысле, и в прямом – фенотипическом) на фоне большинства представителей принимающего сообщества [28]. В противоположность мигрантам из Вьетнама и Китая, которых в России не так много, или мигрантам из Украины и Молдавии, которых не всегда можно визуально отличить от «коренного» москвича или петербуржца, среднеазиатские мигранты мало того, что находятся здесь в большом количестве, так еще и по-другому выглядят, по-другому одеваются, говорят по-русски с сильным акцентом, и этим вызывают психологический дискомфорт у среднестатистического россиянина, с подозрением относящегося ко всему иному, непривычному (как впрочем и среднестатистический немец или француз). Но почему же мы должны заведомо бояться появления в России представителей каких-то иных культур, если наша страна и без внешней миграции по степени культурной, религиозной, региональной и этнической разнородности превосходит едва ли не все государства на планете? В России давно существует собственный, «автохтонный» мультикультурализм (в данном случае под мультикультурализмом я имею в виду не политику государства по институциализации культурных различий, а сам факт культурного разнообразия ), который сформировался не в результате массовых миграций, как на Западе, но присущ российскому обществу на протяжении столетий. Странно было бы думать, что мигранты из Средней Азии могут как-то угрожать этой «цветущей сложности» культур, тем более что в России есть собственное мусульманское население, насчитывающее несколько миллионов человек.

Часто приходится слышать разговоры о том, что мигранты «не хотят интегрироваться». Но что в данном случае мы подразумеваем под интеграцией? Думаю, что В. Малахов прав, говоря, что в сознании многих людей интеграция зачастую равнозначна полной ассимиляции, а интегрированный мигрант – это человек, полностью отказавшийся от прежней культурной идентичности [29]. Но вправе ли мы вообще выдвигать подобные требования к людям, приехавшим сюда на работу, и часто лишь на непродолжительное время? В случае с Россией такие ассимиляционистские установки кажутся тем более странными – степень полифоничности и разнородности нашей культуры такова, что не очень понятно, какие же именно ценности и модели поведения должны быть приняты за эталонные, после усвоения которых мигрант может считаться по-настоящему интегрированным [30].

На самом деле, перекос дискурса о миграции в культурную плоскость уводит нас в сторону от настоящих проблем. Вместо того чтобы говорить о выводе мигрантов из «тени», об изменении условий их жизни, правовой защищенности и прочих вещах, реально способствующих социальной включенности приезжих в принимающее сообщество (а это и есть интеграция!), мы рассуждаем о «цивилизационной чуждости» мигрантов, о том, как часто они ходят в мечеть и носят ли они платки в общественных местах [31]. В данном случае хочется напомнить справедливый вопрос Е. Деминцевой, изучавшей проблему интеграции арабских мигрантов во Франции: «Разве девушку, хорошо учившуюся в школе, продолжившую образование в университете, нашедшую престижную работу, но при этом сохранившую принадлежность к религии своих предков, нельзя назвать интегрировавшейся в европейское общество?» [32].

О религиозной стороне жизни среднеазиатских мигрантов в России надо сказать отдельно. Большинство из них, естественно, сохраняют верность исламу, хотя и продолжают нарушать пищевые запреты, в том числе на употребление алкоголя, не всегда соблюдают пост и часто не знают, где находится ближайшая мечеть [33]. При этом в ситуации эмиграции религия начинает выполнять своеобразную адаптационную функцию – ислам ассоциируется с оставленной родиной, связь с которой оказалась (временно) разорванной, тем более что в России мигрант находится в чужом, а зачастую и враждебном окружении: «многие молодые люди [из Таджикистана и Узбекистана] стали практикующими мусульманами во время пребывания в России. С одной стороны, на это их натолкнули враждебность русских и социальный контекст. С другой стороны, их религиозная идентичность стала главным фактором этнической границы…» [34]. Софи Рош отмечает, что поход в мечеть для мигранта не всегда имеет чисто религиозную цель – мечети выполняют также важную социальную функцию самоорганизации людей, оказавшихся за пределами своего привычного круга жизни, там можно что-то обсудить с соплеменниками, обменяться новостями, получить поддержку и т.д. [35] Аналогичную ситуацию наблюдают и исследователи на Западе: «самоидентификация [мигранта] в качестве мусульманина – это во многих случаях следствие этнической солидарности, сохраняемой или поддерживаемой социально-экономическими условиями сегрегации» [36].

В целом же можно сказать, что во время пребывания в России отношение к исламу у выходцев из Центральной Азии меняется не сильно – как и на родине это в массе своей не слишком религиозные люди. Не случайно, на «религиозную безграмотность» [37] трудовых мигрантов и на несоблюдение ими религиозных норм [38] регулярно сетуют представители исламского духовенства. Показательно, что среди списка самоидентификаций таджикских мигрантов, живущих в Москве, религиозная идентичность находится только на третьем месте. При ответе на вопрос «Мы – это прежде всего…» позиции распределились следующих образом: 1) таджики 2) жители Таджикистана 3) мусульмане [39].

Еще один важный момент в развенчании мифа об «исламской угрозе» состоит в том, что не стоит рассматривать всех мигрантов-мусульман в России как некое единое целое, спаянное общими интересами, самосознанием и т.д. Такое противопоставление Другого, отличного от нас, «коренных», является одним из характерных проявлений человеческих фобий [40]. На самом деле, некая общность людей, извне представляющаяся однородной, при более близком знакомстве обычно таковой не оказывается. Так, авторы, изучающие опыт проживания мусульман в США, отмечают: «Группы иммигрантов из разных мусульманских стран… имеют тенденцию по-разному определять приоритеты в области собственных интересов» [41]; «Каждая из мусульманских этнических групп обладает собственными внутренними проблемами, которые создают дополнительные трудности для межкультурной коммуникации и взаимосвязей в общем публичном пространстве» [42].

Переводя эту аргументацию на российские реалии, можно сказать, что в действительности вместо сконструированных нашим сознанием «мигрантов-мусульман» есть таджики и узбеки, кыргызы и казахи, которые, в свою очередь, разделены на кланы, жузы, региональные сообщества [43]. Не будем забывать, что в Центральной Азии ответ на вопрос «откуда будешь родом?» зачастую является намного важнее принадлежности к общей конфессии. Наконец, всех этих людей могут разделять идеологические, социальные и прочие различия. Нет мусульман как таковых , есть конкретные люди, имеющие свои ценности, интересы, установки, мировоззрение. Скажем, исследование, проведенное в начале 2000-х гг. в Кыргызстане, показало, что политические установки местного населения довольно сильно различаются, а важными факторами этих различий выступают регион проживания, этническое происхождение, возраст респондентов и т.д. [44].

При этом я хотел бы все-таки оговориться, что ошибкой является не только абсолютизация исламского фактора, но и его полное игнорирование. В определенных ситуациях исламская идентичность среди мигрантов вполне может оказаться сильнее этнической или клановой – например, если будут затронуты интересы этих людей именно как мусульман (закрытие мечети, запрещение исполнять какие-то обряды). Кроме того, нужно учитывать, что принадлежность к исламской умме, даже при достаточно поверхностной религиозности, может оказывать серьезное влияние на мировоззрение людей – так, многие мусульмане иначе, нежели большинство европейцев, отреагировали на недавнюю расправу над карикатуристами из «Шарли Эбдо», многие из них настроены антиамерикански [45]; большинству мусульман (даже номинальных) присуща гораздо более строгая сексуальная этика.

Этот аспект стоит учитывать, хотя консервативные установки среднестатистического мусульманина опять-таки не позволяют как-то принципиально противопоставить всех мусульман всему «коренному» населению. Потому что в своем неприятии абортов, добрачного секса или однополой любви мусульмане вполне смыкаются со столь же консервативно настроенными представителями принимающего сообщества: «распространение в Америке либертаризма, затрагивающего такие области, как этика сексуального поведения, беспокоит в Соединенных Штатах и правых христиан, и мусульман-традиционалистов» [46]. Поэтому в данном случае правильнее проводить размежевание не по линии «мусульмане vs не-мусульмане», что всегда чревато переходом к сомнительной риторике «войны цивилизаций», а, например, по линии «традиционное сознание vs секулярное».

В российском случае трения между представителями принимающего сообщества и среднеазиатскими мигрантами могут объясняться еще и тем, что большинство мигрантов приезжает в Россию из небольших городов и сел, поэтому они слабо представляют себе особенности жизни в крупном городе, им порой просто не хватает элементарной культуры. Но, опять же, получается, что ислам здесь совершенно ни при чем. Подобные же конфликты сопровождали и внутрироссийские миграции в конце XIX – первой половине XX вв. Например, схожие проблемы с адаптацией в городе испытывали и вчерашние крестьяне, выброшенные из деревни сталинской индустриализацией – они породили особый культурный феномен, который некоторые исследователи именуют «барачной субкультурой», сильно отличавшейся от культуры старых городских жителей и вызывавшей со стороны последних высокомерное неприятие [47].

Общие выводы

Подведем итоги всему вышесказанному. Представляется совершенно непродуктивным говорить о какой-то единой и неизменной исламской системе ценностей, принципиально отличающейся от такой же внеисторичной «духовной матрицы» христианской цивилизации. Ценностям того или иного сообщества свойственна определенная динамика, достаточно сравнить современный Запад и общество европейского Средневековья – много ли общих ценностей и установок мы найдем при таком сопоставлении? Кроме того, люди, которые являются частью исламской уммы, делятся на таджиков и узбеков, турок и марокканцев, суннитов и шиитов, богатых и бедных, людей более консервативных и прогрессивных взглядов, горожан и сельских жителей – можно ли утверждать, что при подобной фрагментации всем им свойственна общая политическая культура, система ценностей и модель поведения? Между тем, именно на допущении о существовании некоего ядра «истинно исламских», «истинно западных» или «истинно русских» ценностей во многом и основана логика «войны цивилизаций» (да и сам цивилизационный подход – от Н.Я. Данилевского до С. Хантингтона).

В случае с мигрантами-мусульманами, пребывающими в Россию, риторика «войны культур» кажется тем более неприемлемой. Во-первых, потому что российские мусульмане Поволжья и Северного Кавказа составляют такую же неотъемлемую часть российского общества, как и другие наши сограждане, исповедующие какую-то другую религию или являющиеся атеистами; во-вторых, потому что на протяжении многих десятилетий имело место тесное взаимодействие (в том числе и культурное) между Россией и Центральной Азией, которое было особенно сильным в советский период. Жители Средней Азии проходили социализацию в рамках тех же институтов, что и другие советские граждане – это была школа, комсомол, армия, партия и т.д. Русский язык точно также функционировал как lingua franca в среднеазиатских республиках, как и на остальной части Советского Союза. Конечно, влияние русской культуры на молодое поколение, родившееся после 1991 г., значительно ослабло – например, среднеазиатская молодежь значительно хуже знает русский язык, тем не менее и сейчас «культурная дистанция» между россиянами и жителями Средней Азии является гораздо меньшей, чем, допустим, между шведами и мигрантами из Сомали или немцами и приезжими из Турции; а религиозность мусульман постсоветского пространства, к которой часто апеллируют, продуцируя мигрантофобский дискурс, остается достаточно поверхностной и преимущественно ритуальной.

Скажу больше – акцент на религиозной принадлежности иностранных рабочих при обсуждении феномена миграции, интеграции мигрантов и пр. – является уходом от обсуждения настоящих проблем. Приезжая в Россию, любые трудовые мигранты ориентированы, прежде всего, не на удержание всеми силами собственной культурной и религиозной идентичности, а на поиск подходящей работы, которая позволила бы им содержать свою семью, накопить деньги на свадьбу или учебу и т.д. Именно это является их главной жизненной стратегией в стране пребывания. В этом смысле ничего не отличает мигрантов из Средней Азии от мигрантов из Молдавии или Украины.

Задача российского государства и общества – не разделять мигрантов по принципу религиозной принадлежности, а сделать так, чтобы в их отношении стал наконец-то соблюдаться закон. Если они выйдут из того нелегального положения, в котором они сегодня находятся (за небольшим исключением), тогда и разговоров о сложностях и проблемах в интеграции мигрантов будет гораздо меньше.

Библиография
1.
Малахов В.С. Транснациональная миграция как проблема политической теории. URL: http://glasru.ru/transnatsionalnaya-migratsiya-kak-problema-politicheskoy-teorii/ (дата обращения: 27.05.2015)
2.
Тюрюканова Е. Трудовая миграция в России // Отечественные записки, №4 (19) 2004. URL: http://www.strana-oz.ru/2004/4/trudovaya-migraciya-v-rossii (дата обращения: 27.05.2015).
3.
Титов Б. России очень нужны мигранты. Московский Комсомолец, № 26381, 11.11.2013. URL: http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2013/11/10/943063-rossii-ochen-nuzhnyi-migrantyi.html (дата обращения: 27.05.2015).
4.
Зайончковская Ж.А., Тюрюканова Е.В., Флоринская Ю.Ф. Трудовая миграция в Россию: как двигаться дальше. М.: МАКС Пресс, 2011 (серия специальных докладов). С. 8.
5.
Сейталиева Г. «Ренессанс» ислама в независимом Кыргызстане // Вестник Евразии, 2005 №3. С. 128.
6.
Мухаметшин Ф.М., Абашин С.Н. и др. Россия – Средняя Азия. Политика и ислам в конце XVIII – начале XXI вв. М.: Издательство Московского университета, 2013. С. 75–95.
7.
Шукуров Р. Таджикистан: муки воспоминания // Национальные истории в советском и постсоветских государствах / Под ред. К. Аймермахера, Г. Бордюгова. М.: АИРО-XX, 1999.
8.
Ислам в СССР. Особенности процесса секуляризации в республиках советского Востока / Отв. ред. Э.Г. Филимонов. М.: «Мысль», 1983. С. 67.
9.
Жусупов С. Ислам в Казахстане: прошлое, настоящее, будущее во взаимоотношениях государства и религии // Ислам на постсоветском пространстве: взгляд изнутри / Под ред. А. Малашенко и М.Б. Олкотт. М.: Арт-Бизнес-Центр, 2001. С. 113.
10.
Абашин С.Н. Советский кишлак: между колониализмом и модернизацией. М.: НЛО, 2015. С. 592.
11.
Абашин С.Н. Советский кишлак: между колониализмом и модернизацией. М.: НЛО, 2015. С. 439–443.
12.
Халид А. Ислам после коммунизма: религия и политика в Центральной Азии. М.: НЛО, 2010. С. 163–164.
13.
Ro’i Y. Islam in the Soviet Union from the Second World War to Gorbachev. London: Hurst &Company, 2000.
14.
Мухаметшин Ф.М., Абашин С.Н. и др. Россия – Средняя Азия. Политика и ислам в конце XVIII – начале XXI вв. М.: Издательство Московского университета, 2013. С. 307.
15.
Халид А. Ислам после коммунизма: религия и политика в Центральной Азии. М.: НЛО, 2010. С. 151.
16.
Ro’i. Y. Islam in the Soviet Union from the Second World War to Gorbachev. London: Hurst &Company, 2000. P. 685.
17.
См., например: H’el’en Carr’ere d’ Encausse. Decline of an Empire: The Soviet Socialist Republics in Revolt. NY: Newsweek books, 1979.
18.
Ислам в СССР. Особенности процесса секуляризации в республиках советского Востока. М.: «Мысль», 1983. Сб. ст. / Отв. ред. Э.Г. Филимонов. С. 6.
19.
См., например, Звягельская И.Д. Исламское возрождение в Центральной Азии: причины и игроки // Исламский фактор в истории и современности. М.: Восточная литература, 2011.
20.
Наумкин В.В. Изучение исламского радикализма на пост-советском пространстве: концепции и подходы // «Геном» Востока: опыты и междисциплинарные возможности. Материалы у научной конференции ИМЭМО РАН и Института стран Азии и Африки при МГУ им. М.В. Ломоносова (Москва, 12–14 апреля, 2004 г.). М.: «Гуманитарий», 2004. С. 12.
21.
См., например, Shirin Akiner. On Its Own: Islam in Post-Soviet Central Asia // Harvard International Review, Spring 1993, Vol. 15, №3.
22.
Рудов Г.А. Ислам в Центральной Азии: масштабы и перспективы влияния // Обозреватель-Observer. №6, 2014. С. 60.
23.
Жусупов С. Ислам в Казахстане: прошлое, настоящее, будущее во взаимоотношениях государства и религии // Ислам на постсоветском пространстве: взгляд изнутри / Под ред. А. Малашенко и М.Б. Олкотт. М.: Арт-Бизнес-Центр, 2001. С. 114.
24.
Халид А. Ислам после коммунизма: религия и политика в Центральной Азии. М.: НЛО, 2010. С. 173–174.
25.
Рудов Г.А. Ислам в Центральной Азии: масштабы и перспективы влияния // Обозреватель-Observer. №6, 2014. С. 75-76.
26.
Ниязи А. Россия – Центральная Азия: ислам, политика, интеграция // Мировая экономика и международные отношения. №9, 2013. С. 117.
27.
Халид А. Ислам после коммунизма: религия и политика в Центральной Азии. М.: НЛО, 2010. С. 168.
28.
Подробнее см.: Малахов В. Интеграция мигрантов: концепции и практики. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2015. С. 146-163.
29.
Малахов В. Интеграция мигрантов: концепции и практики. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2015. С. 32.
30.
О понимании культуры как совокупности сталкивающихся и конкурирующих нарративов см.: Бехнабиб С. Притязания культуры. М., 2003.
31.
Подробнее критику культур-центричного подхода в отношении миграции см.: Малахов В.С. Интеграция мигрантов: европейский опыт и перспективы России. Рабочая тетрадь. М.: Спецкнига, 2014. С. 21; Вендина О.И. Культурное разнообразие и «побочные эффекты» этнокультурной политики в Москве // Иммигранты в Москве / Под ред. Ж.А. Зайончковской. М.: «Три квадрата», 2009. С. 83–99.
32.
Деминцева Е. Ислам и интеграция: восприятие религии предков представителями второго поколения магрибинских мигрантов во Франции // Ислам в Европе и России / Сост. и отв. ред. Е.Б. Деминцева. М.: Изд. дом Марджани, 2009. С. 118–119.
33.
Малашенко А. Центральная Азия: на что рассчитывает Россия? М.: РОССПЭН, 2012. С. 98.
34.
Рош С. Роль ислама в жизни центрально-азиатских мигрантов в Москве. CERIA Аналитический обзор. №2, октябрь 2014. С. 4.
35.
Там же. С. 7.
36.
Joselyne C. When Islam and Democracy Meet: Muslims in Europe and in the United States. New York: Palgrave Macmillan, 2004. P. 24–25.
37.
Кондратьев В. В Россию мигрирует невежество // Независимая газета. Приложение «НГ-религии». 19.11.2014. URL: http://www.ng.ru/ng_religii/2014-11-19/6_ignorance.html (дата обращения: 27.05.2015).
38.
Дальневосточный муфтий: мигранты из Средней Азии зачастую позорят ислам. URL: http://www.rosbalt.ru/federal/2013/09/19/1177499.html (дата обращения: 27.05.2015).
39.
Иванова Т.Д. Таджики в московском социуме // Иммигранты в Москве / Под ред. Ж.А. Зайончковской. М.: «Три квадрата», 2009.
40.
О подобных европейских стереотипах в отношении ислама см.: Федорова Ю.Е. Ислам в восприятии современного европейского общества: стереотипы и реальность // NB: Философские исследования. 2014, №7. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_13036.html (дата обращения: 27.05.2015).
41.
Халиди О. Теоретические и практические аспекты жизни мусульман в Соединенных Штатах // Мусульмане в публичном пространстве Америки: надежды, опасения и устремления / Под ред. Захида Х. Бухари и др. М.: Идея-Пресс, 2005. С.131.
42.
Амина Беверли МакКлауд. Концептуальный дискурс: жизнь мусульманина в плюралистическом обществе // Мусульмане в публичном пространстве Америки: надежды, опасения и устремления / Под ред. Захида Х. Бухари и др. М.: Идея-Пресс, 2005. С. 137.
43.
Исабаева Э. Политические предпосылки дихотомии «Север-Юг» в Кыргызстане // Этнографическое обозрение, №4. 2014. С. 13.
44.
Joseph F. Fletcher and Boris Sergeyev. Islam and Intolerance in Central Asia: The Case of Kyrgyzstan // Europe-Asia Studies,Vol. 54, No. 2 (Mar., 2002), pp. 251–275.
45.
С. Жоселин удачно назвала такие проявления религиозности «эмоциональным исламом». Joselyne C. When Islam and Democracy Meet: Muslims in Europe and in the United States. New York: Palgrave Macmillan, 2004. P. 45.
46.
Али А. Мазруи. Мусульмане между еврейским примером и опытом чернокожих // Мусульмане в публичном пространстве Америки: надежды, опасения и устремления / Под ред. Захида Х. Бухари и др. М.: Идея-Пресс, 2005. С. С. 207
47.
Бачинин В.А. «Человек барачный» в поэтической девиантографии Игоря Холина. Андеграундная социография советских нравов. URL: http://hpsy.ru/public/x5044.htm (дата обращения: 27.05.2015).
48.
Николенко А.А. Краткий обзор религии в процессе трансформации, как института социализации на современном этапе // Политика и Общество.-2014.-11.-C. 1412-1418. DOI: 10.7256/1812-8696.2014.11.13470.
References (transliterated)
1.
Malakhov V.S. Transnatsional'naya migratsiya kak problema politicheskoi teorii. URL: http://glasru.ru/transnatsionalnaya-migratsiya-kak-problema-politicheskoy-teorii/ (data obrashcheniya: 27.05.2015)
2.
Tyuryukanova E. Trudovaya migratsiya v Rossii // Otechestvennye zapiski, №4 (19) 2004. URL: http://www.strana-oz.ru/2004/4/trudovaya-migraciya-v-rossii (data obrashcheniya: 27.05.2015).
3.
Titov B. Rossii ochen' nuzhny migranty. Moskovskii Komsomolets, № 26381, 11.11.2013. URL: http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2013/11/10/943063-rossii-ochen-nuzhnyi-migrantyi.html (data obrashcheniya: 27.05.2015).
4.
Zaionchkovskaya Zh.A., Tyuryukanova E.V., Florinskaya Yu.F. Trudovaya migratsiya v Rossiyu: kak dvigat'sya dal'she. M.: MAKS Press, 2011 (seriya spetsial'nykh dokladov). S. 8.
5.
Seitalieva G. «Renessans» islama v nezavisimom Kyrgyzstane // Vestnik Evrazii, 2005 №3. S. 128.
6.
Mukhametshin F.M., Abashin S.N. i dr. Rossiya – Srednyaya Aziya. Politika i islam v kontse XVIII – nachale XXI vv. M.: Izdatel'stvo Moskovskogo universiteta, 2013. S. 75–95.
7.
Shukurov R. Tadzhikistan: muki vospominaniya // Natsional'nye istorii v sovetskom i postsovetskikh gosudarstvakh / Pod red. K. Aimermakhera, G. Bordyugova. M.: AIRO-XX, 1999.
8.
Islam v SSSR. Osobennosti protsessa sekulyarizatsii v respublikakh sovetskogo Vostoka / Otv. red. E.G. Filimonov. M.: «Mysl'», 1983. S. 67.
9.
Zhusupov S. Islam v Kazakhstane: proshloe, nastoyashchee, budushchee vo vzaimootnosheniyakh gosudarstva i religii // Islam na postsovetskom prostranstve: vzglyad iznutri / Pod red. A. Malashenko i M.B. Olkott. M.: Art-Biznes-Tsentr, 2001. S. 113.
10.
Abashin S.N. Sovetskii kishlak: mezhdu kolonializmom i modernizatsiei. M.: NLO, 2015. S. 592.
11.
Abashin S.N. Sovetskii kishlak: mezhdu kolonializmom i modernizatsiei. M.: NLO, 2015. S. 439–443.
12.
Khalid A. Islam posle kommunizma: religiya i politika v Tsentral'noi Azii. M.: NLO, 2010. S. 163–164.
13.
Ro’i Y. Islam in the Soviet Union from the Second World War to Gorbachev. London: Hurst &Company, 2000.
14.
Mukhametshin F.M., Abashin S.N. i dr. Rossiya – Srednyaya Aziya. Politika i islam v kontse XVIII – nachale XXI vv. M.: Izdatel'stvo Moskovskogo universiteta, 2013. S. 307.
15.
Khalid A. Islam posle kommunizma: religiya i politika v Tsentral'noi Azii. M.: NLO, 2010. S. 151.
16.
Ro’i. Y. Islam in the Soviet Union from the Second World War to Gorbachev. London: Hurst &Company, 2000. P. 685.
17.
Sm., naprimer: H’el’en Carr’ere d’ Encausse. Decline of an Empire: The Soviet Socialist Republics in Revolt. NY: Newsweek books, 1979.
18.
Islam v SSSR. Osobennosti protsessa sekulyarizatsii v respublikakh sovetskogo Vostoka. M.: «Mysl'», 1983. Sb. st. / Otv. red. E.G. Filimonov. S. 6.
19.
Sm., naprimer, Zvyagel'skaya I.D. Islamskoe vozrozhdenie v Tsentral'noi Azii: prichiny i igroki // Islamskii faktor v istorii i sovremennosti. M.: Vostochnaya literatura, 2011.
20.
Naumkin V.V. Izuchenie islamskogo radikalizma na post-sovetskom prostranstve: kontseptsii i podkhody // «Genom» Vostoka: opyty i mezhdistsiplinarnye vozmozhnosti. Materialy u nauchnoi konferentsii IMEMO RAN i Instituta stran Azii i Afriki pri MGU im. M.V. Lomonosova (Moskva, 12–14 aprelya, 2004 g.). M.: «Gumanitarii», 2004. S. 12.
21.
Sm., naprimer, Shirin Akiner. On Its Own: Islam in Post-Soviet Central Asia // Harvard International Review, Spring 1993, Vol. 15, №3.
22.
Rudov G.A. Islam v Tsentral'noi Azii: masshtaby i perspektivy vliyaniya // Obozrevatel'-Observer. №6, 2014. S. 60.
23.
Zhusupov S. Islam v Kazakhstane: proshloe, nastoyashchee, budushchee vo vzaimootnosheniyakh gosudarstva i religii // Islam na postsovetskom prostranstve: vzglyad iznutri / Pod red. A. Malashenko i M.B. Olkott. M.: Art-Biznes-Tsentr, 2001. S. 114.
24.
Khalid A. Islam posle kommunizma: religiya i politika v Tsentral'noi Azii. M.: NLO, 2010. S. 173–174.
25.
Rudov G.A. Islam v Tsentral'noi Azii: masshtaby i perspektivy vliyaniya // Obozrevatel'-Observer. №6, 2014. S. 75-76.
26.
Niyazi A. Rossiya – Tsentral'naya Aziya: islam, politika, integratsiya // Mirovaya ekonomika i mezhdunarodnye otnosheniya. №9, 2013. S. 117.
27.
Khalid A. Islam posle kommunizma: religiya i politika v Tsentral'noi Azii. M.: NLO, 2010. S. 168.
28.
Podrobnee sm.: Malakhov V. Integratsiya migrantov: kontseptsii i praktiki. M.: Fond «Liberal'naya missiya», 2015. S. 146-163.
29.
Malakhov V. Integratsiya migrantov: kontseptsii i praktiki. M.: Fond «Liberal'naya missiya», 2015. S. 32.
30.
O ponimanii kul'tury kak sovokupnosti stalkivayushchikhsya i konkuriruyushchikh narrativov sm.: Bekhnabib S. Prityazaniya kul'tury. M., 2003.
31.
Podrobnee kritiku kul'tur-tsentrichnogo podkhoda v otnoshenii migratsii sm.: Malakhov V.S. Integratsiya migrantov: evropeiskii opyt i perspektivy Rossii. Rabochaya tetrad'. M.: Spetskniga, 2014. S. 21; Vendina O.I. Kul'turnoe raznoobrazie i «pobochnye effekty» etnokul'turnoi politiki v Moskve // Immigranty v Moskve / Pod red. Zh.A. Zaionchkovskoi. M.: «Tri kvadrata», 2009. S. 83–99.
32.
Demintseva E. Islam i integratsiya: vospriyatie religii predkov predstavitelyami vtorogo pokoleniya magribinskikh migrantov vo Frantsii // Islam v Evrope i Rossii / Sost. i otv. red. E.B. Demintseva. M.: Izd. dom Mardzhani, 2009. S. 118–119.
33.
Malashenko A. Tsentral'naya Aziya: na chto rasschityvaet Rossiya? M.: ROSSPEN, 2012. S. 98.
34.
Rosh S. Rol' islama v zhizni tsentral'no-aziatskikh migrantov v Moskve. CERIA Analiticheskii obzor. №2, oktyabr' 2014. S. 4.
35.
Tam zhe. S. 7.
36.
Joselyne C. When Islam and Democracy Meet: Muslims in Europe and in the United States. New York: Palgrave Macmillan, 2004. P. 24–25.
37.
Kondrat'ev V. V Rossiyu migriruet nevezhestvo // Nezavisimaya gazeta. Prilozhenie «NG-religii». 19.11.2014. URL: http://www.ng.ru/ng_religii/2014-11-19/6_ignorance.html (data obrashcheniya: 27.05.2015).
38.
Dal'nevostochnyi muftii: migranty iz Srednei Azii zachastuyu pozoryat islam. URL: http://www.rosbalt.ru/federal/2013/09/19/1177499.html (data obrashcheniya: 27.05.2015).
39.
Ivanova T.D. Tadzhiki v moskovskom sotsiume // Immigranty v Moskve / Pod red. Zh.A. Zaionchkovskoi. M.: «Tri kvadrata», 2009.
40.
O podobnykh evropeiskikh stereotipakh v otnoshenii islama sm.: Fedorova Yu.E. Islam v vospriyatii sovremennogo evropeiskogo obshchestva: stereotipy i real'nost' // NB: Filosofskie issledovaniya. 2014, №7. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_13036.html (data obrashcheniya: 27.05.2015).
41.
Khalidi O. Teoreticheskie i prakticheskie aspekty zhizni musul'man v Soedinennykh Shtatakh // Musul'mane v publichnom prostranstve Ameriki: nadezhdy, opaseniya i ustremleniya / Pod red. Zakhida Kh. Bukhari i dr. M.: Ideya-Press, 2005. S.131.
42.
Amina Beverli MakKlaud. Kontseptual'nyi diskurs: zhizn' musul'manina v plyuralisticheskom obshchestve // Musul'mane v publichnom prostranstve Ameriki: nadezhdy, opaseniya i ustremleniya / Pod red. Zakhida Kh. Bukhari i dr. M.: Ideya-Press, 2005. S. 137.
43.
Isabaeva E. Politicheskie predposylki dikhotomii «Sever-Yug» v Kyrgyzstane // Etnograficheskoe obozrenie, №4. 2014. S. 13.
44.
Joseph F. Fletcher and Boris Sergeyev. Islam and Intolerance in Central Asia: The Case of Kyrgyzstan // Europe-Asia Studies,Vol. 54, No. 2 (Mar., 2002), pp. 251–275.
45.
S. Zhoselin udachno nazvala takie proyavleniya religioznosti «emotsional'nym islamom». Joselyne C. When Islam and Democracy Meet: Muslims in Europe and in the United States. New York: Palgrave Macmillan, 2004. P. 45.
46.
Ali A. Mazrui. Musul'mane mezhdu evreiskim primerom i opytom chernokozhikh // Musul'mane v publichnom prostranstve Ameriki: nadezhdy, opaseniya i ustremleniya / Pod red. Zakhida Kh. Bukhari i dr. M.: Ideya-Press, 2005. S. S. 207
47.
Bachinin V.A. «Chelovek barachnyi» v poeticheskoi deviantografii Igorya Kholina. Andegraundnaya sotsiografiya sovetskikh nravov. URL: http://hpsy.ru/public/x5044.htm (data obrashcheniya: 27.05.2015).
48.
Nikolenko A.A. Kratkii obzor religii v protsesse transformatsii, kak instituta sotsializatsii na sovremennom etape // Politika i Obshchestvo.-2014.-11.-C. 1412-1418. DOI: 10.7256/1812-8696.2014.11.13470.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"