Статья 'Образ отца-насильника у Сартра и де Сада' - журнал 'Филология: научные исследования' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > Требования к статьям > Политика издания > Редакция > Порядок рецензирования статей > Редакционный совет > Ретракция статей > Этические принципы > О журнале > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Филология: научные исследования
Правильная ссылка на статью:

Образ отца-насильника у Сартра и де Сада

Гасилин Андрей Викторович

аспирант, Институт философии, Российская академия наук

109240, Россия, г. Москва, ул. Гончарная, 12, стр. 1, каб. 305

Gasilin Andrey Viktorovich

post-graduate student of the Division of Analytical Anthropology at Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences

109240, Russia, Moscow Region, Moscow, str. Goncharnaya, 12, bld. 1

yottolk@gmail.com
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.7256/2454-0749.2017.2.20321

Дата направления статьи в редакцию:

08-09-2016


Дата публикации:

29-06-2017


Аннотация: Данная работа представляет собой исследование феномена садизма с точки зрения философской антропологии на материале сочинений маркиза де Сада и Жан-Поля Сартра. Предметом исследования выступает один из ключевых архетипов садистической культуры, представленный в образе Отца-насильника. Основная цель работы – рассмотреть внутреннюю структуру данного садистического образа и присущие ему способы репрезентации на уровнях межличностного общения, сексуальных практик и познавательных стратегий. Побочная цель работы – выявить внутреннюю взаимосвязь между философским и художественным мировоззрением Сартра и де Сада. Исследование ведётся методом дедуктивной регрессии от понятия насилия как такового через осмысление феномена садизма как наиболее человеческой формы насилия к рассмотрению конкретного садистического образа отца-насильника в сочинениях де Сада и Сартра. В качестве последнего берётся, с одной стороны, образ Ашиля-Клеофаса из биографии Сартра «Идиот в семье», с другой, образ хирурга Родена из романа де Сада «Жюстина, или несчастья добродетели». В ходе исследования проводится сравнительный анализ обоих репрезентаций садистического образа отца-насильника в контексте мировоззрения и писательских стратегий указанных авторов. Основные результаты исследования: 1) Обнаружение системного единства между садистическим способом межличностной коммуникации и аналитической стратегией познания, сложившейся в науке Нового времени. 2) Обнаружение внутренней взаимосвязи между образом отца-насильника и концепцией человеческого сознания как Ничто, паразитирующего на целостности Бытия. 3) Выявление особой культурной традиции, основанной на негативной интерпретации сознания, – невротической литературы.


Ключевые слова:

философия, литература, психология, психоанализ, биографический метод, декаданс, насилие, садизм, архетип, рациональность

Abstract: The present research is devoted to studying the phenomenon of sadism from the point of view of philosophical anthropology based on works written by Marquis de Sade and Jean-Paul Sartre. The subject of the research is one of the key archetypes of sadistic culture represented in the image of sexually abusing father. The main purpose of the research is to analyze the internal structure of this sadistic image and typical representations of this mage in interpersonal communication, sexual practices and cognitive strategies. The additional purpose of the research is to define the internal relationship between philosophical and artistic worldviews of Sartre and de Sade. The research is based on the method of deductive regression from the concept of violance as it is to the analysis of a particular sadistic image of sexually abusing fathers in Sartre's and de Sade's works through viewing the phenomenon of sadism as the form of violence typical mostly for humans. The analysis involves the image of Achille-Clephas from Satre's biographical novel 'The Family Idiot', on the one hand, and the image of a surgeon Rodin from de Sade's novel 'Justine, or Misfortunes of the Virtue'. In the course of his research Gasilin has conducted a comparative analysis of both representations of the sadistic image of sexually abusing father in terms of the worldviews and writing strategies of the aforesaid authors. The main results of the research are the following: 1) the author has discovered the system unity between the sadistic method of interpersonal communication and analytical cognitive strategy developed in the science of the Modern Period; 2) he has also described the internal connection between the image of sexually abusing father and the concept of human mind as Nothing parasitic on continuous Existence; 3) and he has discovered a particular cultural tradition that is based on the negative interpretation of consciousness - so-called neurotic literature. 


Keywords:

philosophy, literature, psychology, psychoanalysis, biographical method, decadence, violence, sadism, archetype, rationality

Введение

Насилие, являясь одной из фундаментальных культурных универсалий, представляет необычайный интерес для философской рефлексии. Осмысление феномена насилия, выделение его разновидностей и структурных компонентов, понимание сущностных характеристик и условий реализации, помогает формировать стратегии противодействия различным формам реального насилия (межличностного, межнационального, межконфессионального, идеологического и пр.), с которыми современный человек сталкивается ежедневно, как в информационном пространстве, так и в повседневной жизни.

Садизм – одна из самых широко представленных в современной культуре форм насилия, если не основная. Будучи сексуальной перверсией par exellance, садизм, тем не менее, не является сугубо клиническим феноменом. Скорее это универсальная модель межличностных отношений, возникшая в новоевропейской культуре в ходе её становления и составляющая на одну из ключевых её особенностей.

Особенно интересен феномен садизма в контексте философской антропологии, так как садизм представляет собой специфическую форму насилия, насилия сугубо человеческого. Нарочитая искусственность садистического насилия, его тенденция к крайней рационализации, даже машинизации сексуальной сферы, делает его специфическим феноменом, воплощающим в себе сугубо человеческий способ существования. Генетическая связь садизма с самим ratio, как чисто технической формой познания, делает этот порок личности присущим каждому человеку. Развивая мысль Жоржа Батая, утверждавшего, что «...садизм составляет самое сердце человеческого в человеке»[1], мы склонны рассматривать садизм как фундаментальный способ отношения западного человека к миру, окружающим и самому себе.

Садистические компоненты обнаруживается в самых разных пластах европейской культуры. Одним из наиболее ярких и древних архетипов, составляющих основу патриархальной семьи, является архетип могущественного Отца, безжалостно карающего своих детей за малейшую провинность. Универсальность этого архетипа, формализованная психоаналитической традицией в теории эдипова комплекса, проявляется уже на уровне религиозного мировоззрения: именно образ карающего Отца лежит в основе трёх авраамических религий. Именно образ отца-властителя, отца-деспота, отца-карателя является системообразующим для вертикальных социальных иерархий, а также авторитарных и тоталитарных политических режимов.

В европейской культуре фигура Отца-деспота непредставима без своего антагониста – сына, отстаивающего свой суверенитет и постоянно преступающего в ходе явного или неявного противостояния Закон Отца. Диалектика отцовского Закона и сыновней Свободы лежит в основе новоевропейской культуры, формализуясь в перманентном конфликте отцов и детей. В случае Франции можно даже говорить об особой интеллектуальной традиции, построенной вокруг противоборства отцовского Lex и сыновнего Libertas. Особенно широко эта традиция представлена во французской литературе. Жан-Поль Сартр – один из ярчайших представителей этой бунтарской, «сыновней» литературной линии. Тема свободы, выступающая рефреном всего его философского литературного творчества, теснейшим образом связана с его глубоким неприятием патерналистской культуры во всех её проявлениях, начиная от традиционного устройства буржуазной семьи, и заканчивая патриархальной фигурой Писателя, мудрого творца смыслов и авторитетного учителя жизни.

Отцовское насилие и сыновний террор, а также садизм как базовая стратегия межличностных отношений – постоянные темы философского и литературного творчества Сартра, начиная с ранних пьес военного периода, таких «Мухи» (Les Mouches, 1943) и «Взаперти» (Huis clos, 1944), заканчивая философским трактатом «Критика диалектического разума» (Critique de la raison dialectique, 1960) и фундаментальной биографией Гюстава Флобера «Идиот в семье» (L'Idiot de la famille, 1971-1972). Отечественные исследователи творчества Сартра до сих пор обходили стороной эти темы или воспринимали их как признак декадентства сартровской литературы. Наше исследование призвано компенсировать этот недостаток, выделив в качестве своего предмета специфический образ Отца-насильника в творчестве Сартра. Этот образ мы рассмотрим в сравнении с тем же архетипом в творчестве маркиза де Сада – родоначальника, собственно, садистической литературы.

Сартр и Сад

Уже при поверхностном сравнении мы находим у Сартра и Сада немало общего: оба писатели, признанные классики французской литературы. Оба в зрелые годы своей жизни заняли позицию «ангажированных интеллектуалов». И само их позиционирование в политическом пространстве имеет определённые переклички. В 1792 году на заре Якобинского террора Сад занимает ответственный пост секретаря в парижской секции Пик: в этот период его политические взгляды претерпевают стремительную трансформацию – от умеренно роялистских к крайне левым. В своих политических сочинениях этого времени гражданин Сад предстаёт убеждённым санкюлотом. Сартр, в свою очередь, начав свой путь политического активиста как либерал-демократ и «попутчик коммунистической партии»[2], в корне меняет свои политические предпочтения после студенческой революции 1968 года, стремительно сближаясь с французскими анархо-маоистами[3]. Ещё одна перекличка: подобно большинству крайне левых, оба писателя – убеждённые атеисты.

Немало общих черт можно обнаружить и в личной жизни писателей. Оба они большие ценители прекрасного пола. Количество их любовниц не поддаётся учёту, секс играет в их жизни и творчестве ключевую роль. Конечно, Сартр гораздо менее оригинален в своих сексуальных практиках, чем «божественный маркиз» (впрочем, это трудно утверждать с полной уверенностью), но в отношении брака он даже более радикален: его концептуальная полиамория и необычный Союз с Симоной де Бовуар воспринимаются многими апологетами свободной любви и открытого брака в качестве своеобразного идеала половых отношений. Чрезвычайно роднит Сартра и Сада огромное влияние их жизненного опыта, в том числе и сексуального, на литературное творчество. И тот и другой не брезгуют в своих произведениях откровенной порнографией. Сад выступает здесь признанным корифеем жанра, но и в сочинениях Сатра мы встретим немало пикантных подробностей: они присутствуют в «Тошноте», «Интиме», «Дорогах свободы», даже в философском трактате «Бытие и ничто», где можно встретить, среди прочего, и таки строчки: «...набухание полового члена обнаруживает воплощение, факт "вхождения в...", или "проникновения", символически реализует попытку садистского и мазохистского овладения. Но если удовольствие позволяет выйти из круга, значит оно убивает сразу желание и садистскую страсть, не удовлетворяя их.»[4]

Впрочем, самой важной, на наш взгляд, параллелью является тема сексуального насилия в целом и особое место, которое занимает в творчестве обоих писателей фигура Отца-насильника. Прежде чем обратиться к подробному рассмотрению этого образа, проясним сперва, что именно понимает под садизмом Сартр.

Садизм у Сартра

К феномену садизма Сартр обращается уже в первых своих философских работах полностью переосмысливая содержание этого расхожего понятия. В философском трактате «Бытие и ничто» Сартр предлагает весьма оригинальный подход к садизму. В отличие от современных ему психиатров и психологов, Сартр рассматривает садизм не как сексуальную перверсию, своеобразное искажение нормальных сексуальных отношений, а как сознательную жизненную стратегию. Чтобы прояснить суть этой стратегии, наметим в общих чертах ход сартровской мысли.

Смысловым стержнем трактата «Бытие и ничто» выступает диалектика межличностных отношений, конфликтное взаимодействие Я и Другого. По Сартру, конфликтом чревата любая встреча сознаний: каждое Я, утверждая свою свободу, ограничивает тем самым свободу Другого, и наоборот. Имея в своей основе межличностный конфликт, любое взаимодействие разворачивается, тем не менее, в одном из двух базовых модусов – симпатии или антипатии. В первом модусе индивид реализует свою свободу через стратегии любви (l'amour), языковой коммуникации (le langage) и обманчивого альтруизма, который Сартр обозначает как мазохизм (le masochisme). Вторая установка более эгоцентрична: для неё характерны такие личностные стратегии как вожделение (le désir), равнодушие (l'indifférence), ненависть (la heine) и садизм (le sadisme). Последнюю стратегию Сартр описывает следующим образом: «Садизм есть стремление воплотить Другого посредством насилия, и это воплощение «силой» должно быть уже присвоением и использованием другого. Садист, как желание, стремится открыть плоть другого под оболочкой действия {…} Целью садизма является непосредственное присвоение»[4, С. 607]. Итак, основной смысл садизма по Сартру – попытка нейтрализации источника угрозы, исходящей от Другого, путём его опредмечивания, т.е. последовательной трансформации в послушную, лишённую воли плоть, с последующим присвоением. Основное средство садистической стратегии – насилие: именно с его помощью Я выстраивает с Другим безопасные для его свободы субъект-объектные отношения, реализующиеся в логике господства-подчинения.

Трактовка садизма как стратегии насильственной объективации характерна и для проекта экзистенциального психоанализа, намеченного Сартром в «Бытии и ничто» и успешно реализованного им в биографиях французских писателей: Шарля Бодлера, Стефана Малларме, Жана Жене и Гюстава Флобера. В каждой из этих нетипичных для биографического жанра работ Сартр последовательно исследует именно садистические структуры межличностных отношений, играющие, по его мнению, ключевую роль в развитии творческой личности, реализации её жизненного и литературного проектов. Истоки этих садистических структур Сартр обнаруживает уже в детстве своих героев, в их отношениях с родителями. Именно в сартровском анализе детства на первый план выходит архетипичный образ Отца-насильника. Рассмотрим его подробнее на примере биографии Гюстава Флобера «Идиот в семье».

Флоберы : отец и сын

«Идиот в семье» – своеобразная сумма литературного и философского творчества Сартра, ставшая плодом более чем 30-летней работы. Первые разработки этой темы Сартр начал ещё в годы войны: в 1943 году в оккупированном Париже он детально изучает масштабное издание переписки Флобера, включающее в себя тысячи писем писателя к его друзьям и родным. Результатом этого кропотливого исследования стали три массивных тома, вышедшие в начале 70-х. Фигура Отца-насильника играет в биографии Флобера одну из центральных ролей; особенно рельефно она предстаёт перед читателем в первом томе, воплощённая в харизматичной личности отца будущего писателя, Ашиле-Клеофасе. В интерпретации Сартра, именно отец оказывается источником глубокой психологической травмы Гюстава, выродившейся в последствии в его знаменитые нигилизм, апатию и мизантропию. При этом, садизм Ашиля-Клеофаса по отношению к сыну искусно закамуфлирован. Внешне Ашиль-Клеофас предстаёт любящим отцом, его насилие проявляется лишь на концептуальном уровне. Но сама система отношений, которую утверждает в своей семье заслуженный хирург, уважаемый член руанского общества, система, изначально ориентированная на успех проекта «Флоберы», превращает его собственных детей в простой материал для реализации его честолюбивых планов. Не отец, но сам отцовский проект предъявляет каждому из Флоберов необычайно высокие требования, причём роль Гюстава в этом проекте изначально ничтожна. Он младший из сыновей, уступающий привилегию первенства своему брату – Ашилю. Согласно патриархальной логике отца, он не может наследовать отцовскую профессию – эта привилегия принадлежит первенцу[5, С. 371-375]. При этом, от Гюстава требуется быть достойным семейства Флоберов, культивировать в себе природную аристократичность и быть лучшим в любом деле.

Сартр замечает, что с самого раннего детства между Ашилем-Клеофасом и Гюставом складываются те самые субъект-объектные отношения, характерные для садистической стратегии. В данной системе отношений Отец имеет абсолютную власть над сыном, последний может лишь трансформировать своё недовольство в зависть к брату и злопамятство. Логика жёстко кодифицированных вассальных отношений, учреждённая руанским хирургом в своей семье, делает даже мать семейства, Каролину Флобер, послушным инструментом реализации его честолюбивых планов[5, С. 91]. Приводя свидетельства исключительной заботливости Каролины по отношению к её сыну, Сартр отмечает полное отсутствие у неё материнской любви: «Гюстав непосредственно обусловлен безразличием матери; он желает один; его первый сексуальный и питательный порыв к плоти-пище не отражён ему лаской».[5, С. 137]. Отсутствие материнской ласки и отцовского признания становится причиной обесценивания личности Гюстава в его собственных глазах: так зарождается комплекс неполноценности, который будет тяготеть над ним на протяжении всей жизни. Врождённая инертность младшего Флобера отнимает у него всякую надежду на признание со стороны своих близких. В результате он покорно примет из их рук ярлык семейного идиота – плод его удивительной наивности, граничащей с тупостью, а также серьёзных трудностей в освоении устной и письменной речи[5, С. 358-361]. Сартр особенно фокусируется в своём анализе на том общеизвестном факте, что читать будущий корифей французской литературы научится только в 9 лет, и то благодаря активному вмешательству отца в процесс обучения.

Такова сартровская реконструкция суровых условий созревания личности Гюстава Флобера. В его интерпретации авторитарный отец ещё в детстве наносит сыну неизлечимую травму: его бесстрастный анализ, столь же пронзительный и деятельный, как скальпель в руках руанского хирурга, рассекает позитивную целостность детской психики, создавая основу для будущего невроза. В интерпретации Сартра всё дальнейшее психическое развитие мальчика можно рассматривать как различные формы компенсации этой изначальной отцовской травмы. В подростковый период ему удастся преодолеть пассивную позицию жертвы и поставить отцовский аналитический садизм себе в услужение. Отныне садистическая игра выходит за рамки внутрисемейных отношений и направляется на само руанское общество, в первую очередь, на товарищей Гюстава по лицею. Хирургический садизм отца, производящий опыты психологической вивисекции на собственном сыне, продолжится у Гюстава в практике садистического смеха. Этот нигилистический, беспощадный смех обрушится не только на отдельных представителей руанского общества, но и на саму систему ценностей, которая наделяет смыслом их жизни. Символическим воплощением подросткового нигилизма Гюстава станет фигура Мальчика – особый садистический архетип, наделённый вампирическим обаянием и определяющий этос отношений в небольшом сообществе лицеистов, окружающем младшего Флобера[6, С. 1214-1228]. Мальчик – это одновременно и подростковая игра в нонконформизм, и поле экспериментов в области сексуальности, и эмбрион будущей мизантропии Флобера. Основная функция Мальчика – высмеивать всё и вся, нивелировать ценности через их развенчание: сводить любовь к сексу, веру в загробную жизнь к страху перед смертью, идею научного прогресса к интеллектуальной суете.

Сартр замечает, что эта жестокая игра сына, в которую он вовлёк сливки руанского юношества, является логическим продолжением стратегии его отца. Сартр видит в Гюставе того же хирурга, препарирующего уже не физические, а психические тела своих ближних. Причём эта интеллектуальная хирургия гораздо более жестока, чем искусство его отца: если последнее, в конечном счёте, призвано принести облегчение больному, изгнать болезнь, то упражнения духовного аналитика имеют следствием лишь крушение иллюзий, господствующих в отдельных умах и обществе в целом.

Расхожим примером этой душевной хирургии младшего Флобера выступает его «Госпожа Бовари». Этот раман представляется Сартру настоящим анатомическим театром, шокировавшим современников. Ввиду непривычной откровенности произведения, нелицеприятности представленных в нём характеров и медицинской бестактности автора, «Госпожа Бовари» вызывает болезненный интерес публики и бурную реакцию властей.

Итак, согласно Сартру, литературный гений Флобера – это искусное применение садистической стратегии, доставшейся сыну в наследство от отца. Отец-насильник помимо своей воли наследует сыну своё хирургическое искусство, а тот находит ему новое применение – анализ человеческих пороков. Именно это сближение хирургии и анализа позволяет рассматривать Сартра и де Сада как представителей одной интеллектуальной традиции.

Садовский Роден

В инфернальной галерее чудовищных, гротескных, подчас совершенно нереальных злодеев, населяющих романы де Сада, особенно выпукло выступает фигура хирурга Родена из «Жюстины и несчастий добродетели». Этот разнузданный либертен предстаёт перед нами настоящим коллекционером самых гнусных пороков и преступлений. Причём, к делу реализации своих сексуальных потребностей Роден подходит весьма основательно: перед нами не ординарный развратник, а человек науки, хирург не по диплому, а по призванию. Более того, к самому разврату Роден относится как к особой форме познания – познания возможностей человеческого тела, пределов удовольствия и типов страдания. Сексуальные практики, наряду с хирургией, являются у него специфическим методом естественно-научного познания.

Кульминацией роденовского фрагмента в «Жюстине» является сцена изощрённого убийства Роденом его единственной дочери – Розалии. В наказание за тайные встречи Розалии со священником и приобщение, вопреки запретам отца, к христианским таинствам, Роден лишает Розалию свободы и делает её живым материалом для своих хирургических опытов. В необычайно кровавой даже по меркам де Сада сцене вивисекции Розалии преступному хирургу удаётся совместить в одной операции сразу несколько преступлений: педофилию, содомию, инцест, детоубийство и некрофилию. Заметим, что для де Сада чрезвычайно важен тот факт, что в роли насильника и убийцы выступает именно отец жертвы. Привилегия столь изощрённого насилия и одновременно холодного анализа, разворачивающегося на самых разных планах – анатомическом, сексуальном, концептуальном, символическом – может принадлежать только отцу. Объяснение этой привилегированной позиции Сад вкладывает в уста самого Родена: «Власть отца над детьми – единственная реальная, служащая основанием и образцом для всех других власть. Она тоже продиктована над природой. [...] Царь Пётр ни на минуту не усомнился в этом праве и не преминул этим правом воспользоваться: в обращении ко всем поданным империи он утверждал, что по всем законам – Божеским и человеческим – отец волен приговорить своего сына к лишению жизни.»[7, С. 244-245]  Формализацию естественного права отцов на детоубийство в букве закона Роден считает основным критерием цивилизованности того или иного народа. Узаконенное детоубийство представляется ему одной из основ государственности: любой отец получает здесь статус ветхозаветного Иеговы, распоряжающегося жизнью своих детей по своему желанию и безжалостно карающего их за малейший проступок. Показательно, что в качестве предлога для убийства дочери Роден использует именно её попытку найти прибежище от отцовской тирании в лоне Церкви. Небесный Суверен выступает здесь прямым конкурентом Отца-либертена в соперничестве за жизнь и тело его ребёнка, и последний готов на всё, чтобы утвердить своё превосходство. Таким образом, отрицая абсолютную власть Небесного Суверена, де Сад противопоставляет ей анархическую власть Отца-насильника – единственного легитимного источника нормативного дискурса. По замечанию Ролана Барта, основное отличие либертина от его жертвы заключается в отсутствие у последней права голоса[8]. Только Роден, Отец-насильник предстаёт здесь в полном смысле говорящим, источником смысла, оракулом самого Бытия, неистовым Богом, постигающего себя в чистом разрушении, в абсолютном Ничто. Разящее слово, наравне с другими формами аналитического расчленения, инструментами которого могут быть плётка, скальпель или собственный фаллос, – направлено на садистическое наслаждение-от-страдания: "…обычно во мне вызывают сильное возбуждение случаи, когда я заставляю других чувствовать боль. – признаётся Роден своему другу либертену. – Такое случается со мною во время операций, или бичевания, или натурных исследований. Сперматические тела в моём организме приходят в движение, начинается зуд, происходит эрекция и даже – представь себе» – более или менее бурная эякуляция в зависимости от степени страдания подопытного субъекта"[7, С. 241-242]

В образе Родена, родившемся в воображении маркиза де Сада, мы обнаруживаем глубокую взаимосвязь между садистическими стратегиями с одной стороны, использующими насилие в качестве способа производства наслаждения, и аналитическим познанием с другой. Хирург-любитель, устраивающий медицинские опыты с мрачным энтузиазмом, достойным врачей-экспериментаторов Третьего рейха, обнаруживает своими действиями сексуальный подтекст самой стратегии рационального познания, стратегии разделяющей, расчленяющей, насилующей живую целостность природы в погоне за наслаждением и сознанием безграничной власти.

Итак, несмотря на принципиальное различие в трактовке и оценке образа отца-насильника у Сартра и де Сада, мы видим в Ашиле-Клеофасе и Родене воплощение одного и того же архетипа, отсылающего к базовым универсалиями самой европейской культуры. Для каждого из этих персонажей насилие над собственными детьми является закономерным следствием собственной исследовательской позиции – позиции холодного аналитика, атеиста, имморалиста, противопоставляющего милитаристский, по своей сути, проект европейской науки гуманистическим ценностям христианской культуры.

У обоих авторов насилие отца над ребёнком представляется не столько нарушением гармоничного взаимодействия между близкими родственниками, сколько внутренней логикой воспроизводства властных отношений внутри патриархальной семьи.

Через реконструкцию образа отца-насильника у Сартра и Сада мы приходим к пониманию основ масштабной интеллектуальной традиции, зародившейся в салонной культуре XVIII века и получившей наиболее явное воплощение в литературе конца XIX начале XX веков. В то время как Сад выступает одним из родоначальников этой традиции, то Сартра можно причислить к наиболее ярким его последователям в литературе XX века. Не будем рассматривать это движение подробно, дадим лишь самую общую его характеристику.

Невротическая литература

В третьем томе «Идиота в семье» Сартр предлагает на суд читателя оригинальную концепцию невротической литературы – особой культурной традиции, в которой страсть к письму является одним из проявлений авторского невроза. Для представителя этой традиции письмо выступает разновидностью психотерапии, позволяющей экстериоризировать собственный травматический опыт, переосмысливая его в художественных образах. Конкретный механизм реализации невроза через письмо Сартр иллюстрирует на примере Флобера: литературная работа позволяет ему справиться с собственным неврозом, выводя в текст ту разрушительную энергию, которая травмирует его, делая его существование абсолютно невыносимым. Письмо, как терапевтическая практика, позволяет ему разрешить глубокий личностный конфликт, корни которого уходят в раннее детство – в сложные взаимоотношения с отцом.

Самого Сартра также можно причислить к длинному ряду «невротических» писателей. В частности, культ литературы, сформировавшийся у него в подростковый период, и оказавший решающую роль в выборе будущей профессии, был, в первую очередь, обусловлен сложными отношениями в его собственной семье. По свидетельству известного биографа писателя, Мишеля Конта, юный Сартр тогда тяжело переживал второй брак матери и появление в его жизни авторитарного и деспотичного отчима – М. Манси[9]. Его первые юношеские произведения стали творческим ответом на гнетущую атмосферу в семье. Косвенные биографические данные подтверждаются и самим Сартром. В одном из интервью, вышедшем после завершения работы, Сартр признаётся: «В ходе работы над «Словами» я вёл активную политическую жизнь, и в один момент ясно увидел, что в основании моего подхода при написании работы был фундаментальный невроз.»[10]

Невротическая литература, как её представляет Сартр, – явление достаточно характерное для французской культуры, к этой традиции можно причислить большинство крупных писателей fin de siècle и многих представителей французского авангарда XX века, от Андре Бретона до Алена Роб-Грийе. Де Сад же выступает одним из тех, то делает эту традицию в литературе в принципе возможной: в своих романах он предлагает фундаментально новый подход к письму, рассматривая пространство романа не как художественный слепок с реальности, но как конструирование реальности как таковой. О террористическом новаторстве садовской литературы, о садовском преступлении письма, нарушающую принятую культурную кодификацию, растлевающую аристократичность классической французской литературы через введение вульгарных, просторечных словечек и выражений, через недопустимые описания, – говорит блестящий интерпретатор творчества де Сада Марсель Энафф[11]. В своей книге «Маркиз де Сад: Изобретение тела либертена» Энафф диагностирует неизлечимую травму, которую маркиз де Сад нанёс французской литературе. Эта травма предстаёт перед вневременным коллективным читателем в форме театрализованной непристойности, существующей в режиме перманентного скандала. Романы де Сада – это литературные вирусы, проникающим в тело французской изящной словесности, паразитирующие на ней, служащие причиной необратимых мутаций, вносящие структурные изменения в сам её генотип. Злокачественная опухоль литературного садизма, зародившись даёт многочисленные метастазы. Одной из них оказывается экзистенциальная литература, ярчайшим представителем которой выступает Жан-Поль Сартр.

Для этой невротической литературы образ Отца-насильника столь же архетипичен, как и Бог-создатель для классической литературы. Если последняя отсылает нас к миру сотворённому, несущему на себе печать Творца, то первая имеет своей основной темой то неизбывное насилие, которое царит в мире с момента его возникновения. Любому рождению предшествует насилие Отцовского логоса над материнской плотью, а над любым рождённым висит Дамоклов меч отцовского произвола. Отец-творец, отец-насильник оказывается одновременно и законодателем, и главным преступником, утверждающий закон только для того, чтобы его нарушить. Страдание и абсурд, господствующие в этом мире, заставляют каждого искать свой метод спасения, ибо универсального пути не существует, универсально только насилие Отца.

Заключение

Осуществим краткую ретроспективу нашего исследования и подведём итоги. Отправной точкой для нас стала проблема насилия в наиболее человеческом её преломлении – феномене садизма. Мы отталкивались от предельно широкой трактовки садизма как основополагающей культурной универсалии, определяющей нынешнее состояние и дальнейшее развитие западной культуры. Среди всех известных садистических образов и сюжетов мы избрали в качестве предмета исследования архетипический образ отца-насильника, представленный в сочинениях маркиза де Сада и Жан-Поля де Сада. В ходе подготовительной работы мы выделили ряд общих черт в жизненной и творческой позиции данных авторов: выявили перекличку в их политических взглядах, в отношении к религии, в подходе к любви и сексу, в специфике писательской стратегии.

Рассмотрев сартровскую трактовку садизма, мы выяснили, что речь идёт не о психическом отклонении, а об экзистенциальной стратегии, которую индивидуальное сознание использует для защиты собственной свободы от угрозы, исходящей от другого. Мы рассмотрели смысл этой стратегии, её цель, средства и фактический результат. Далее мы обратились к проблеме анализа конкретного воплощения садистических стратегий в сартровских биографиях французских писателей. Основным источником для нас стала биография Гюстава Флобера «Идиот в семье». Мы рассмотрели сартровскую реконструкцию садистических отношений между отцом писателя, Ашилем-Клеофасом, и самим Гюставом Флобером. В ходе исследования мы выявили важную параллель между латентным садизмом отца Гюстава, его профессией хирурга и аналитической стратегией познания. Далее мы проследили как концептуальное насилие Отца в отношении Гюстава, став причиной невроза последнего, превращается в садистическую писательскую стратегию младшего Флобера, для которой характерно отношение к письму как к средству вскрытия общественных пороков путём детального психологического анализа, схожего по своей сути с хирургическим методом.

Не менее рельефный образ отца-насильника мы обнаружили в романе де Сада «Жистина, или несчастья добродетели». Здесь он представлен в образе хирурга Родена. Рассмотрев сцену убийства Роденом его дочери Розалии, мы установили взаимосвязь между сексуальными практиками Родена и его исследовательскими стратегиями. Таким образом, мы вновь обнаружили параллель аналитического метода познания с работой хирурга. Кроме того, мы обратили внимание на особый статус отца в мире де Сада. Здесь он выступает в роли деспотического анти-Бога, анархического источника нормативного дискурса. Его безграничная власть над собственными детьми носит символический характер, утверждая примат нивелирующего Ничто по отношению к позитивному Бытию, постулируя господство анализирующего Логоса над целостной, додискурсивной плотью Природы.

Установленная взаимосвязь между образами отца-насильника у обоих авторов позволила нам обозначить их как представителей особой интеллектуальной традиции – невротической литературы. Мы рассмотрели основные отличия данного течения от литературы классической и отметили её садистические истоки, обуславливаемые архетипической фигурой отца-насильника.

Основным приобретением нашего исследования можно назвать обнаружение глубокой взаимосвязи между познавательными стратегиями, сексуальными практиками и властными отношениями, характерными для западной культуры эпохи Модерна. Садизм здесь выступает в роли базового элемента, определяющего саму структуру субъективности, логику межличностных отношений, а также наиболее распространённые стратегии взаимодействия с миром. В образе отца-насильника мы обнаруживаем символическое средоточие самого садизма, именно в нём кроется источник садистического дискурса и соответствующих ценностных установок, утверждающих принципиальную негативность сознания и примат творческой свободы над традицией и законом.

Заметим, что садистическое движение, являясь наиболее радикальным и последовательным антагонистом христианской традиции, давно преодолело статус культурной маргиналии, получив уже к концу XX века полное признание в ходе тотальной секуляризации, сексуальной революции и масштабных политических реформ. Обнаружение садистических корней этих, на первый взгляд, сугубо локальных преобразований, заставляют нас по новому взглянуть на проблему насилия, перестать мыслить его исключительно с точки зрения этики и права.

Библиография
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
References
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.