Статья 'Образ будущей жизни в обрядовых текстах народов Среднего Поволжья' - журнал 'Litera' - NotaBene.ru
по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редакционный совет > Редакция > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Online First Pre-Publication > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Litera
Правильная ссылка на статью:

Образ будущей жизни в обрядовых текстах народов Среднего Поволжья

Лепешкина Лариса Юрьевна

ORCID: 0000-0001-8989-5987

кандидат исторических наук

доцент кафедры "Социальные технологии и гуманитарные науки", Поволжский государственный университет сервиса

445017, Россия, Самарская область, г. Тольятти, ул. Гагарина, 4, каб. Э-310

Lepeshkina Larisa

PhD in History

Docent, the department of Social Technologies and Humanities, Volga Region State University of Service

445017, Russia, Samarskaya oblast', g. Tol'yatti, ul. Gagarina, 4, kab. E-310

lara_yura@list.ru
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.25136/2409-8698.2021.11.36829

Дата направления статьи в редакцию:

09-11-2021


Дата публикации:

03-12-2021


Аннотация: Предмет исследования – обрядовые тексты народов Среднего Поволжья XIX – первой половины XX вв. Целью статьи является конструирование образа будущего на основе указанных текстов, обнаружение в них общих мотивов и тем. На основе архивных материалов, собранных автором, выделяется ряд ключевых понятий в фольклоре жителей региона: стремление к счастью, обретение/потеря свободы, одиночество. Проводится контент-анализ ритуальных причитаний и песен, выявляются в них наиболее значимые мотивы, объединяющие все обряды жизненного цикла. В статье используются культурологические методы исследования, которые позволяют обнаружить в обрядовых текстах населения региона духовно-нравственные ценности и представления о жизненном цикле.    Научная новизна исследования заключается в интерпретации обрядовых текстов народов Среднего Поволжья в качестве базовых элементов, необходимых для конструирования образа будущей жизни. Делается вывод о том, что обрядовые тексты жителей региона обладают схожей тематикой: прославление ребенка, желание счастья и свободы при проводах на военную службу и заключении брака, расставание с родным домом, страх одиночества. Общность взглядов на жизнь создавала предсказуемую картину будущего с едиными требованиями к человеку как носителю традиционной культуры. В подобные требования вкладывалась мысль о важности воспроизводства здорового поколения и сплочения семейного коллектива.


Ключевые слова:

обрядовые тексты, народы Среднего Поволжья, фольклор, причитания, обряды жизненного цикла, рекрутчина, свадьба, невеста, похоронно-поминальные обряды, будущее

Abstract: The subject of this research is the ritual texts of the peoples of Middle Volga Region of the XIX – early XX centuries. The goal lies in constructing image of the future based on ritual texts, as well as finding common motives and themes therein. Leaning on the archival materials, the author determines the key concepts of the regional folklore: desire of happiness, acquisition/loss of freedom, and loneliness. The content analysis is conducted on ritual lamentations and songs, as well as the most meaningful motives that unite all the rituals of the life cycle. The article employs culturological methods of research that allow identifying the spiritual and moral values and representations of the life cycle in the ritual texts of the peoples of Middle Volga Region. The scientific novelty consists in interpretation of the ritual texts of the population of the region as basic elements essential for constructing image of the future life. The conclusion is made that ritual texts of the inhabitants of the region feature similar theme: admiration of children, desire of happiness and freedom in the context of sending for military service and consummation of marriage, leaving home, and fear of loneliness. Shared outlook upon life created a predictable picture of the future with uniform requirements to a person as a bearer of the traditional culture. Such requirements implied the idea of the importance of reproduction of healthy generation and unification of family.



Keywords:

ritual texts, the peoples of the Middle Volga region, folklore, lamentations, the life cycle rites, recruitment, wedding, bride, funeral and memorial rites, the future

Введение

Характерными чертами Среднего Поволжья являются полиэтничность и поликонфессиональность, способность к объединению и одновременно гармоничному сосуществованию западных, русских и восточных традиций. Самые крупные поселения на этой территории образовали русские, татары, мордва и чуваши. Немаловажным для развития региона оказалось западноевропейские влияние, связанное с расселением немцев на берегах р. Волги в XVIII в. В связи с этим сложившиеся в Среднем Поволжье обряды долгое время оставались индикаторами мышления, специфики отношения к жизни и смерти их исполнителей. В полной мере данную идентифицирующую функцию выполняли обрядовые тексты народов региона, относившиеся к жизненному циклу человека.

Актуальность исследования обрядовых текстов народов Среднего Поволжья обусловлена поиском тех оснований, необходимых для поддержания целостности, уникальности этнических культур в стремящемся к универсальности мире. Образ будущей жизни фиксировался обрядовыми текстами и передавался из поколения в поколение, обеспечивая устойчивость духовно-нравственных ценностей в традиционном обществе. До тех пор, пока сохранялся текст, не изменялись и ценностные установки, ориентиры и представления о жизни, о том, какой она должна быть, чтобы соответствовать общественным стандартам. Сегодня многое, что относится к моральным нормам предыдущих исторических периодов, подвергается сомнению и переоценке. Тем не менее в обрядовых текстах заложены такие идеи, которые «программировали» участников обрядов на определенный алгоритм существования. В настоящее время отголоски этих идей проявляются на уровне стереотипов, когда человек соизмеряет свои поступки и строит планы на будущее, оглядываясь на прошлое.

Мешает ли ему это жить или помогает – вопрос философский. В традиционной культуре обрядовые тексты были воплощением народной мудрости, поэтому без их присутствия в обрядах терялся бы всякий смысл последних. Как тонко заметил М. М. Бахтин, «где нет текста, там нет и объекта для исследования и мышления» [4, с. 281].

Соответственно в обрядовых текстах, касающихся жизненного цикла человека, обнаруживаются ценности и смыслы, которые предопределяли будущее для представителей традиционной культуры. Предметом анализа стали тексты причитаний и песен народов Среднего Поволжья, связанные с родильной, рекрутской, свадебной и похоронно-поминальной обрядностью XIX – первой половины XX вв. Целью статьи является конструирование образа будущего на основе указанных текстов, обнаружение в них общих мотивов и тем, объединяющих жителей региона.

В истории исследования фольклора народов Среднего Поволжья можно обозначить два направления: этнографическое (В. А. Сбоев, В. К. Магницкий, Д. Месарош, Н. В. Никольский, М. А. Машанов, И. Н. Смирнов, А. Н. Минх, М. Е. Евсевьев, Я. Дитц, Я. Д. Коблов, П. В. Денисов, Е. П. Бусыгин, Н. В. Зорин, А. К. Салмин, Е. А. Ягафова, Р. К. Уразманова, Т. П. Федянович, Л. И. Никонова и др.) и лингвистическое (Н. И. Золотницкий, Н. Ф. Катанов, Н. И. Ашмарин, М. Р. Федотов, В. Г. Егоров, Л. А. Афанасьева и др.). В первом направлении фольклорные тексты анализируются с точки зрения смыслового обогащения содержания обрядов. Второе направление акцентирует внимание на происхождении, развитии, сопоставлении тех или иных терминов, присутствующих в финно-угорских, тюркских и славянских языках и использующихся в обрядовых практиках народов Среднего Поволжья. В ряду этих исследований необходимо выделить монографию Г. Г. Шаповаловой и Л. С. Лаврентьевой [21], в которой сущность календарных и свадебных обрядов русского населения Поволжья раскрывается благодаря фольклорному материалу.

Невзирая на широту и разнообразие исследований обрядов в Среднем Поволжье, вызывает интерес вопрос о наличии в обрядовых текстах населения региона общих духовно-нравственных ценностей и представлений о жизненном цикле. Этим и определяется новизна данной статьи – в интерпретации обрядовых текстов народов Среднего Поволжья в качестве ключевых элементов, необходимых для конструирования образа будущей жизни.

Обрядовый текст как предсказание будущего

Структура традиционных обрядов жизненного цикла носит универсальный характер: ритуалы, связанные с рождением человека, его инициациями, свадьбой, похоронами и поминками. Неотъемлемой их частью являются обрядовые тексты (причитания, песни, поговорки и пр.), сопровождающие переход человека из одного статуса в другой. На этом основании целесообразно обозначить общие темы, присущие данным текстам: встреча нового человека и включение его в определенные социальные группы посредством добрых пожеланий здоровья, богатства, благополучия и т.д.; стремление к свободе; потеря свободы в результате покидания родного дома; горькая доля в связи с замужеством; испытания и одиночество, подстерегающие неофита на протяжении всей жизни. Безусловно, названные темы не отражают этноконфессиональных особенностей той или иной культуры, но они нацелены на предсказание будущего. Речь идет о некой модели будущей жизни, отвечающей нормам и принципам существования традиционного общества. Иные модели бытия в таком обществе окажутся неприемлемыми в силу его консервативности. С одной стороны, обрядовые тексты повествуют, как необходимо жить и вести себя, чтобы соответствовать общественным стандартам, а с другой – предугадывают, что ожидает человека на его жизненном пути.

Нить бытия в обрядовых текстах народов Среднего Поволжья

Вынашивание и рождение ребенка были одними из самых важных этапов в жизненном цикле женщины, связанных с включением новорожденного и его матери в род отца и мужа. Для облегчения родовых мук народы Среднего Поволжья обращались к березе, чей культ имел особую популярность среди русских и чувашей. Как отмечал ученый Н. И. Ашмарин, в чувашской культуре превозносился образ березы-матери, «низенькой, развесистой, ветвистой и кудрявой» [3, с. 192]. Ей перед родами молились женщины: «Береза-родильница, не оставь меня! Этого младенца родить облегчение дай!» [11, с. 82-83]. От легкости рождения ребенка зависело его будущее здоровье и благополучие.

Все народы региона считали отсутствие детей у супругов величайшим несчастьем, о чем свидетельствовала татарская пословица «Лучше иметь одного ребенка, чем сорок родственников» [14, с. 105].

Согласно поверьям избежать такого несчастья помогали пожелания молодоженам на свадьбе. Так, у чувашей родительское благословение имело следующий вид: «Плодитесь так же, как орешник пускает ростки, пусть скамьи будут заполнены детьми; пусть у вас будет 9 сыновей и 3 дочери, пусть из поколения в поколение потомство ваше множится» [23, с. 65]. В чувашской культуре встречались и другие благословения новобрачных их родителями: «Пусть у вас будет много детей, много скота, живите долго»; «Дай, Турă (прим. автора – Бог), полную скамейку детей» [19, с. 193].

В то же время преимущество отдавалось рождению мальчиков в силу патриархальности отношений в традиционном обществе. По этой причине за свадебным столом на колени невесты сажали мальчика со словами: «Пусть первым родится у тебя сын» [13, с. 171-172].

Сразу после своего рождения младенец нуждался в трепетном оберегании от злых духов и дурного сглаза. К примеру, у чувашей «баушка» (бабушка, повивальная бабка) при обмывании ребенка читала особую молитву, призванную создать картину безопасного будущего для новорожденного: «Во имя Бога! Единый Бог не оставь! Доброе останься, а худое уйди» [9, л. 17].

При трудных родах и рождении безжизненного ребенка чувашские «баушки» совершали ритуал «чун кўрдэс» – «выпускание души». Его смысл сводился к тому, что ритуальные действия призывали потусторонние силы подарить душу новорожденному. Три «баушки» брали в руки сковороду, железный ковш или заслонку. Первая три раза выкрикивала в сковороду: «Боже! Ты дай душу ребенку!». Другая спускалась в подпол и кричала: «Шайтан! Хоть ты дай душу ребенку!». Третья, с заранее приготовленным караваем хлеба, выходила во двор и взывала: «Семейство духов земных, Земной Бог, добрые и злые духи всего, сюда, дайте душу ребенку!». Затем она вносила каравай в избу, клала его на стол и вместе с двумя первыми «баушками» съедала его [9, л. 18].

Обрядовые тексты «баушек» содержат две темы: оживление младенца и взаимодействие с потусторонними существами. По этой причине обращение к Тўра (Богу), Шайтану (дьяволу) и прочим божествам ориентировано на поиск их милости, как посредством молитв, так и через задабривание караваем хлеба. Эмоциональный призыв к божественному и дьявольскому участию в судьбе младенца вселял надежду в победу жизни над смертью.

В случае вымирания в чувашской семье детей молились восьми духам. Молитва каждому из них состояла из следующих слов: «Боже, не оставь! Рожденное крепкой рукой дай, не рожденное родивши дай! Помилуй, не оставь. С пряником молитву творю тебе» [9, л. 6]. Упоминание пряника и принесение его в качестве жертвы какому-либо духу должны были изменить отношение потустороннего мира к несчастной семье в лучшую сторону. В обрядовый текст вкладывалась мысль о необходимости рождения здорового и жизнеспособного поколения.

В мордовской культуре для защиты младенца от возможных несчастий читали следующую молитву на салме (мучное изделие, лапша):

Дай бог, чтобы рос ребенок,

Был бы счастливым человеком,

На людях был бы разговорчивым,

Мать и отца называл бы (почитал),

Деда с бабой тоже.

Далее на зубок младенцу давали яйцо и пряник, чтобы для него открылось благоприятное будущее [1, л. 69]. Фактически в приведенном тексте утверждаются конкретные требования к человеку: стремление к счастью, общительность, доброжелательность, уважение старшего поколения. В традиционной культуре эти требования становились фундаментом ее существования и устойчивости.

Для многих юношей Среднего Поволжья дальнейшая судьба тесно переплеталась с таким явлением, как рекрутчина. Рекрутские обряды изобиловали множеством песен и причитаний, отражавших переживания по поводу потери свободы, вынужденного одиночества из-за разрыва связи с родным домом. В результате в рекрутских причитаниях и песнях обнаруживалось сходство с похоронными текстами, что выражалось в наличии у них мотива сиротской участи. Это подтверждают, в частности, фразы: «Теперь я остаюсь горькая-разнесчастная одна», «стар надо мной спотыкнется, мал надо мной надсмеется», «ты оставляешь нас, ладушка» и др. [20, с. 56]. К примеру, в рекрутских причитаниях жены говорится о предстоящей разлуке, упоминание о которой характерно и для похоронных воплей и песен [16, л. 28]:

Родимый ты мой, ясен сокол,

И как-то мы с тобой расстанемся,

И приходят к нам теперь денечки разлучные,

И погости-ка ты, ясен сокол, у нас дорогих гостях

Остальные часы-минуточки.

Исторические материалы по Саратовской губернии свидетельствуют о том, что выделение одного сына в рекруты превращалось в трагедию для русской крестьянской семьи [6, л. 115]:

Как отец и мать всю ночь не спят,

Всю ночь не спят, думу думают,

Которого им сына в солдаты отдать?

Не поймавши добра молодца,

Как же в рекруты отдать?

Как поймали добра молодца,

Белы рученьки связали,

Резвы ноженьки сковали,

Посадили меня молодца

На мирские подводы,

Повезли то меня молодца

Во город Саратов.

Представленная песня показывает весь трагизм рекрутской повинности, поскольку будущее призывника кажется неизвестным в силу опасности военной службы. Главной идеей здесь становится утрата свободы и, как следствие, невозможность изменить свою судьбу.

Найденные архивные материалы указывают на то, что рекрутские причитания сохранялись в Среднем Поволжье до 1930-х гг. [16, л. 149; 17, л. 79]. Причем в 1920-е гг. в них доминировали две темы: жалобы матери о разлучении с сыном («Родимый мой сыночек, угоняют тебя на чужу сторонушку…») и размышления новобранца о значимости военной службы («Пришла очередь моя…») [16, л. 28, 33]. Во второй теме акцентировалось внимание на свободе призывника, его воодушевлении по поводу отсутствия какого-либо бремени, которое не «потребует» его возвращения на малую Родину («Холостой парень на воле, как летит соколик в поле, а женатый на печи, как собака на цепи») [16, л. 33]. В условиях Гражданской войны и ее последствий в 1920-е гг. стало оправданной потребность новобранца уехать подальше из «голодного» края, получить государственное обеспечение, а затем после военной службы – иметь свободу выбора места проживания. В результате в новых рекрутских текстах появляется новый посыл, связанный с возмужанием юноши, с его стремлением к независимости.

Свадебная обрядность народов Среднего Поволжья долгое время оставалась хранительницей уникальных обрядовых текстов, по которым пытались предсказать будущую жизнь. Первые предсказания озвучивались в ритуалах сватовства, когда сваха заводила разговор о купле-продаже рабочих рук невесты: «У вас – товар, у нас – купец», «хозяюшка, хозяин, я к вам с купцом, удалым молодцом, есть ли у вас живой товар, продайте» [5, с. 38; 22, с. 14]. Невеста сравнивалась с товаром, ее мнение мало учитывалось в традиционном обществе, поэтому она не могла повлиять на исход «переговоров» и соответственно свою дальнейшую замужнюю жизнь.

Затем в период от запоя до свадьбы у народов региона (русские, мордва, чуваши, немцы) невестой исполнялись песни и причитания, отличавшиеся своей наигранностью. Предназначение этих голосовых «метаний» состояло в прощании с прежним образом жизни, переходе в новую фазу жизненного цикла, избавлении от чувства страха перед ожидаемым и одновременно неизвестным будущим. Вопли невесты в литературе не раз сравниваются с похоронными причитаниями, поскольку и тем, и другим присущи трагизмом и ощущение безысходности. В песне невесты, посвященной подругам, появляется тема предстоящей гибели вопленицы вследствие замужества, похожего на глубокое и опасное море: «А я горька упаду. Сине морюшко глубоко, а я в море пропаду» [15, л. 64].

Саму свадьбу невеста нередко воспринимала как потерю свободы, привычного порядка существования. Это подтверждается переведенными на русский язык песнями и приговорами молодой у немцев Поволжья: «Вот приехал разоритель мой, разорит он дружбу девичью, раздружит он меня с отцом, матерью и всей семьей моей», «Сыпь, сыпь камушки, не боюсь я мамушки, боюсь мужа дурака – наколотит мне бока», «Кругом, кругом я осиротела, кругом я горька сирота. Все счастье с милым у меня» [7, л. 56; 8, л. 9]. Опираясь на данные тексты, можно предположить, что новобрачную после свадьбы пугали грядущее одиночество, лишение беззаботности и радости от пребывания в родительском доме, глупость и крутой нрав мужа.

В русских и мордовских причитаниях невесты повествуется о состоянии неопределенности, замешательства перед будущей жизнью: «А теперь моя воля девичья в зеленых лугах замотается, в темном лесу заплутается» [17, л. 24]; «Батюшка горемычный, Матушка родимая, благословите-ка. Во чужие люди жить, за их волей итти» [12, с. 115]. Кроме того, новая семья казалась просватанной девушке «чужой» и подавляющей ее волю.

За поддержкой на иной стадии жизненного цикла мордовская невеста обращалась в своих причитаниях к «красному солнышку, светлому месяцу и частым звездам», а из деревьев ко «всякому деревцу – кудрявой рябине» [12, с. 11]. По всей видимости, названные объекты превращались в «свидетелей» девичьего перехода в статус жены и обеспечивали безболезненность данного процесса.

Иногда в причитаниях мордовской невесты вырисовывался образ будущей жизни, где молодая жена оказывалась в униженном положении [12, с. 114]:

Я не сумела, подруженьки,

Отца, матери нрав сохранять,

За их нравом ходить,

За это меня оскорбили

И мое житье барыней:

Сукой, курвой стану жить.

В свадебных причитаниях невесты у народов Среднего Поволжья отчетливо прослеживается общий мотив расставания с отчим домом и переселения в «чужую» семью, которая зачастую будет относиться к новому своему члену как работнице и прислуге.

Если принять во внимание, что в традиционной культуре свадьба воспринималась просватанной девушкой в качестве символической смерти, то часть свадебных ритуалов сопоставима с погребальными. Отец, по просьбе молодой, должен был съездить на базар и купить половых досок для гроба: «Купи-ка половых досок, купи-ка гривенных гвоздей. После бани, батюшка, перестанут ходить мои ноженьки, говорить мой язык...». Матери она поручала приготовить поминальные блины: «О, мать, матушка родимая! О, мать, матушка-кормилица! Повеленье я тебе даю, наказ я тебе наказываю: после моего ухода испеки-ка ты горячих блинов...». При выходе из дома невеста причитала: «Пойдемте, подруженьки, пойдемте. В жаркой бане париться, холодной водой окачиваться. Не стану я потом, подруженьки, вместе с девичеством ходить в жаркую баню париться...». Выходя из бани, молодая благодарила ее хранительницу [18, с. 181-182]. Данные причитания невесты символизировали полное «очищение» от прежнего образа бытия и разрушение сомнений по поводу будущей семейной жизни.

Переход человека из реального в потустороннюю сферу также сопровождался похоронно-поминальными причитаниями, усиливавшими смысловую глубину обрядов.

Чувашские причитания по покойнику назывались «издаванием голосом» [10, с. 53]. Благодаря им пресекалось дурное влияние ненавистников и нечистой силы, «чтобы не помешали добраться до кладбища».

В большинстве текстов причитаний присутствовала боль утраты, которую следовало разделить со всеми живыми участниками похоронно-поминальных обрядов и вызвать сочувствие, желание помочь «осиротевшей» семье [2, л. 34]:

Осталася век без мужа

Со малыми детками,

Со малыми да со сиротками.

Одновременно и сам умерший, зная о том, что о нем горюют, будет в определенные дни навещать оставшихся на земле родственников и защищать их от несчастий.

Наряду с сожалением о покойнике причитания включали описания трудного путешествия на тот свет [2, л. 51]:

Пойдешь ты путем – дорожкою,

Дорожкой незнакомою,

Завалена она гадким ельничком…

В данном тексте наибольшую опасность для души умершего представлял «гадкий ельничек», который согласно сказочным и мифологическим сюжетам служил местом обитания нечистой силы (кикиморы, лешие) и мертвецов. Если покойник был грешен, то это усложняло его путь в мир иной. Более того, в причитании предупреждается о преградах, которые могут ожидать умершего. Упоминание о них побуждало к сопереживанию покойнику, чтобы тот мужественно преодолевал все препятствия ради инобытия в Царстве Небесном.

Выводы

Используемые в статье обрядовые тексты народов Среднего Поволжья позволяют выделить две линии будущей жизни: мужская и женская. Первоначально эти линии были слиты при восприятии новорожденного ребенка. Повсеместно ему желали счастья, благополучия и здоровья. Тем не менее в свадебных пожеланиях молодоженам и при ожидании ребенка предпочтение отдавалось рождению мальчика в силу патриархальности традиционного общества. С самого рождения у мальчиков было больше преимуществ в плане выбора будущей судьбы. В то же время в рекрутских причитаниях XIX в. преобладала тема расставания с отчим домом и вынужденного одиночества. Позднее, после Гражданской войны, у рекрутских причитаний появился новый сюжет: военная служба как источник свободы и независимости, как возможность обретения сытой жизни. Для девушки достижение брачного возраста, наоборот, сулило лишение многих благ: родительской заботы, радости общения с подругами, свободного участия в разных событиях (баня, праздник, хоровод и т.д.). После свадьбы ей предрекалось быть безропотной работницей и прислугой в семье мужа. Смерть не являлась завершением жизненного цикла в традиционной культуре народов Среднего Поволжье, она знаменовала переход в иное бытие. Предсказать то, как душа умершего достигнет того света, могли похоронно-поминальные причитания.

Таким образом, образ будущей жизни в сознании населения Среднего Поволжья конструировался на основе общих представлений о счастье, свободе и одиночестве. При каждом переходе от одного этапа жизненного цикла к другому менялись и ощущения человека: счастливый ребенок – несчастный рекрут или невеста, терявшие свободу в результате покидания родного дома и необходимости приспособления к новым условиям бытия; освобождение от земных забот умершего – состояние утраты и одиночества у его живых родственников. Подобные представления являлись закономерными для традиционного общества, имевшего унифицированные требования к человеку.

Библиография
1.
Архив Института этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая Российской академии наук (АИЭА РАН). Ф. 47. Оп. 12. Д. 1664.
2.
Архив Российского этнографического музея (РЭМ). Ф. 18. Оп. 1. Д. 52.
3.
Ашмарин Н. И. Словарь чувашского языка. Вып. I. Казань: Нар. ком. по просвещению Чуваш. АССР, 1928. 335 с.
4.
Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества / сост. С. Г. Бочаров; текст подгот. Г. С. Бернштейн и Л. В. Дерюгина; примеч. С. С. Аверинцева и С. Г. Бочарова. М.: Искусство, 1979. 424 с.
5.
Ведерникова Т. И. Этнография Самарской Луки / Т. И. Ведерникова, П. П. Фокин, Е. А. Ягафова; Барашков В. Ф. Топонимика Самарской Луки / В. Ф. Барашков, Э. Л. Дубман, Ю. Н. Смирнов. Самара: Самар. регион. фонд «Полдень. XXII в.», 1996. 149 с.
6.
Государственный архив Саратовской области (ГАСО). Ф. 1279. Оп. 1. Д. 1.
7.
Государственный исторический архив немцев Поволжья (ГИАНП). Ф. Р-1831. Оп. 1. Д. 161.
8.
ГИАНП. Ф. Р-1831. Оп. 1. Д. 172.
9.
Государственный исторический архив Чувашской Республики (ГИА ЧР). Ф. 334. Оп. 1. Д. 16.
10.
Каменский Н. Современные остатки языческих обрядов и религиозность верований у чуваш // Известия по Казанской епархии. 1879. № 2. С. 45-56.
11.
Магницкий В. К. Материалы к объяснению старой чувашской веры. Казань: Типография Императорского Университета, 1881. 268 с.
12.
Маркелов М. Т. Саратовская мордва (этнографические материалы). Саратов: Саргиз, 1922. 239 с.
13.
Мухамедова Р. Г. Татары-мишари. Историко-этнографическое исследование. М.: Наука, 1972. 248 с.
14.
Насыри К. Избранные произведения: пер. с тат. Казань: Татарское кн. изд-во, 1977. 256 с.
15.
Научный архив Русского географического общества (НА РГО). Р. 23. Оп. 1. Д. 163.
16.
Научный архив Саратовского областного музея краеведения (НА СОМК). Оп. 1. Ед. хр. 11.
17.
НА СОМК. Оп. 1. Ед. хр. 37.
18.
Никонова Л. И. Баня в системе жизнеобеспечения народов Поволжья и Приуралья: историко-этнографическое исследование / Л. И. Никонова, И. А. Кандрина. Саранск: Изд-во Мордовского ун-та, 2003. 288 с.
19.
Салмин А. К. Система религии чувашей / отв. ред. А. И. Терюков. СПб.: Наука, 2007. 654 с.
20.
Соколов Е. А. Специфика рекрутских причитаний и жанр русской причети // Текст. Культура. Социум: сб. статей, посвящ. 70-летию проф. М. А. Вавиловой / ред. С. Ю. Баранов. Вологда: Русь, 2000. С. 52-58.
21.
Традиционные обряды и обрядовый фольклор русских Поволжья / сост. Г. Г. Шаповалова и Л. С. Лаврентьева; под ред. Б. Н. Путилова. Академия наук СССР; Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Л.: Наука: Ленингр. отд-ние, 1985. 342 с.
22.
Федянович Т. П. Семейные обычаи и обряды финно-угорских народов Урало-Поволжья (конец XIX – 1980-е годы). М.: Б. и., 1997. 183 с.
23.
Чуваши: этнографическое исследование: в 2 ч. Ч. 2: Духовная культура / И. Д. Кузнецов, Н. И. Иванов, Н. Р. Романов [и др.]. Чебоксары: Чувашгосиздат, 1970. 308 с.
References
1.
Arkhiv Instituta etnologii i antropologii im. N. N. Miklukho-Maklaya Rossiiskoi akademii nauk (AIEA RAN). F. 47. Op. 12. D. 1664.
2.
Arkhiv Rossiiskogo etnograficheskogo muzeya (REM). F. 18. Op. 1. D. 52.
3.
Ashmarin N. I. Slovar' chuvashskogo yazyka. Vyp. I. Kazan': Nar. kom. po prosveshcheniyu Chuvash. ASSR, 1928. 335 s.
4.
Bakhtin M. M. Estetika slovesnogo tvorchestva / sost. S. G. Bocharov; tekst podgot. G. S. Bernshtein i L. V. Deryugina; primech. S. S. Averintseva i S. G. Bocharova. M.: Iskusstvo, 1979. 424 s.
5.
Vedernikova T. I. Etnografiya Samarskoi Luki / T. I. Vedernikova, P. P. Fokin, E. A. Yagafova; Barashkov V. F. Toponimika Samarskoi Luki / V. F. Barashkov, E. L. Dubman, Yu. N. Smirnov. Samara: Samar. region. fond «Polden'. XXII v.», 1996. 149 s.
6.
Gosudarstvennyi arkhiv Saratovskoi oblasti (GASO). F. 1279. Op. 1. D. 1.
7.
Gosudarstvennyi istoricheskii arkhiv nemtsev Povolzh'ya (GIANP). F. R-1831. Op. 1. D. 161.
8.
GIANP. F. R-1831. Op. 1. D. 172.
9.
Gosudarstvennyi istoricheskii arkhiv Chuvashskoi Respubliki (GIA ChR). F. 334. Op. 1. D. 16.
10.
Kamenskii N. Sovremennye ostatki yazycheskikh obryadov i religioznost' verovanii u chuvash // Izvestiya po Kazanskoi eparkhii. 1879. № 2. S. 45-56.
11.
Magnitskii V. K. Materialy k ob''yasneniyu staroi chuvashskoi very. Kazan': Tipografiya Imperatorskogo Universiteta, 1881. 268 s.
12.
Markelov M. T. Saratovskaya mordva (etnograficheskie materialy). Saratov: Sargiz, 1922. 239 s.
13.
Mukhamedova R. G. Tatary-mishari. Istoriko-etnograficheskoe issledovanie. M.: Nauka, 1972. 248 s.
14.
Nasyri K. Izbrannye proizvedeniya: per. s tat. Kazan': Tatarskoe kn. izd-vo, 1977. 256 s.
15.
Nauchnyi arkhiv Russkogo geograficheskogo obshchestva (NA RGO). R. 23. Op. 1. D. 163.
16.
Nauchnyi arkhiv Saratovskogo oblastnogo muzeya kraevedeniya (NA SOMK). Op. 1. Ed. khr. 11.
17.
NA SOMK. Op. 1. Ed. khr. 37.
18.
Nikonova L. I. Banya v sisteme zhizneobespecheniya narodov Povolzh'ya i Priural'ya: istoriko-etnograficheskoe issledovanie / L. I. Nikonova, I. A. Kandrina. Saransk: Izd-vo Mordovskogo un-ta, 2003. 288 s.
19.
Salmin A. K. Sistema religii chuvashei / otv. red. A. I. Teryukov. SPb.: Nauka, 2007. 654 s.
20.
Sokolov E. A. Spetsifika rekrutskikh prichitanii i zhanr russkoi pricheti // Tekst. Kul'tura. Sotsium: sb. statei, posvyashch. 70-letiyu prof. M. A. Vavilovoi / red. S. Yu. Baranov. Vologda: Rus', 2000. S. 52-58.
21.
Traditsionnye obryady i obryadovyi fol'klor russkikh Povolzh'ya / sost. G. G. Shapovalova i L. S. Lavrent'eva; pod red. B. N. Putilova. Akademiya nauk SSSR; Institut etnografii im. N. N. Miklukho-Maklaya. L.: Nauka: Leningr. otd-nie, 1985. 342 s.
22.
Fedyanovich T. P. Semeinye obychai i obryady finno-ugorskikh narodov Uralo-Povolzh'ya (konets XIX – 1980-e gody). M.: B. i., 1997. 183 s.
23.
Chuvashi: etnograficheskoe issledovanie: v 2 ch. Ch. 2: Dukhovnaya kul'tura / I. D. Kuznetsov, N. I. Ivanov, N. R. Romanov [i dr.]. Cheboksary: Chuvashgosizdat, 1970. 308 s.

Результаты процедуры рецензирования статьи

В связи с политикой двойного слепого рецензирования личность рецензента не раскрывается.
Со списком рецензентов издательства можно ознакомиться здесь.

Предмет исследования, тексты причитаний и песен народов Среднего Поволжья, рассмотрен в плане запечатленных в них образов будущей жизни и в контексте их проективной функции в обрядах. Автор гипотетически отмечает, что «в обрядовых текстах заложены такие идеи, которые “программировали” участников обрядов на определенный алгоритм существования», и последовательно на конкретных примерах отстаивает свою позицию. Автор рассматривает отдельные тексты песен и причитаний, посвященных рождению ребенка, свадебным обрядам, похоронам, проводам мужчин в рекруты, и приходит к выводу, что традиционное патриархальное общество народов Среднего Поволжья порождает две неравнозначные линии образов будущей жизни: мужскую и женскую. Проводя грани и параллели между обрядами, сопровождавшими ключевые события жизни человека, автор обосновано подчеркивает, что оптимизм патриархального общества (благополучие, благосостояние, достаток) был связан с увеличением числа мужчин в роду, имевших преимущества «в плане выбора будущей судьбы». Образы будущего, связанные с мужским началом, — это образы кормильца, потеря которого (смерть или рекрутинг), трактуются как потеря будущего или гарантий на будущее. Вместе с тем, женские образы в пересечении с мужским началом также имеют оптимистический оттенок (плодородие, уют, достаток), который отягчается и нивелируется перспективной угрозой потери свободы выбора (замужество, смерть, потеря кормильца). Отсюда неравнозначность мужской и женской судьбы (образов будущего). Но одновременно, автором справедливо отмечен и унифицированный утилитарный характер требований к человеку традиционного общества: обряды посредством текстов обрядовых песен и причитаний транслируют оптимизм перехода на новый уровень жизни, под которым понимается и уход в иную жизнь после смерти, возлагая на человека ответственность выполнения регламента половозрастных и гендерных ролей на каждом жизненном этапе.
Методология исследования складывается из комплекса приемов (историко-текстовый анализ, сравнение, типологизация и др.), подчиненных общему структурно-функциональному принципу. Автор выясняет какую функциональную нагрузку в патриархальном обществе несли образы будущего, отраженные в текстах обрядовых песен и причитаний.
Актуальность исследования, по мысли автора, обусловлена поиском необходимых для поддержания целостности и уникальности этнических культур оснований. Из анализа эмпирического материала исследования вполне очевидно, что традиционный фольклор, сопровождавший актуальные обряды, содержит неизменные базовые ценности продолжения жизни, поэтапного её перехода к некоторой лучшей перспективе. Безусловно, в современном обществе, в силу ускорения течения социального времени и культурно-интеграционных процессов, крайне важно сохранять эти неизменные базовые ценности, а следовательно, целостность и уникальность транслирующих их этнических культур.
Научная новизна исследования состоит в авторской «интерпретации обрядовых текстов народов Среднего Поволжья в качестве ключевых элементов, необходимых для конструирования образа будущей жизни». Выбранный автором аспект (то, как конструируемые общественным сознанием образы будущей жизни влияют на её реальную перспективу), действительно является мало изученным. Особенно ценно, что тематическая выборка эмпирического материала не ограничивается хрестоматийно известными текстами, а вводит в оборот не известные широкому кругу специалистов архивные источники.
Стиль, структура и содержание работы соответствуют логике изложения результатов научного поиска. Как не влияющее на общую положительную оценку достоинств статьи, хотелось бы отметить два замечания, который, на взгляд рецензента, помогут автору в дальнейших исследованиях: 1) более точное определение исторических периодов возникновения анализируемых шедевров народного творчества помещает результаты исследования в более широкий контекст теоретического дискурса, что значительно усиливает их научную ценность; 2) такой же эффект (усиление научной ценности) имеет и включение в орбиту исследовательского внимания близких по методам или материалам работ зарубежных ученых.
Библиография оформлена согласно требованиям журнала и в полной мере отражает проблемную область исследования.
Апелляция к оппонентам корректна. Авторская позиция развивает традиции отечественной этнографии и фольклористики.
Интерес читательской аудитории журнала «Litera» к статье обеспечен. Выводы автора интересны как историкам-фольклористам, так и этнографам, антропологам и культурологам.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"