по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редакционный совет > Редакция и редакционная коллегия > Порядок рецензирования статей > Рецензирование за 24 часа – как это возможно? > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Публикация за 72 часа: что это? > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Genesis: исторические исследования
Правильная ссылка на статью:

Эволюция правового подхода к оценке деятельности коллаборационистов в годы Великой Отечественной войны
Фомин Алексей Анатольевич

соискатель, Уральский государственный юридический университет

620000, Россия, г. Екатеринбург, ул. Академика Шварца, 10, корп. 3

Fomin Aleksei Anatol'evich

External doctoral candidate, the department of History of State and Law, Ural State Law Academy

620000, Russia, Yekaterinburg, Akademika Shvartza Street 10, unit #3

fomin.alex81@mail.ru
Другие публикации этого автора
 

 

Аннотация.

Объектом исследования выступают общественные отношения, возникшие в процессе формирования и реализации правового института ответственности коллаборационистов в СССР в годы Великой Отечественной войны. Предметом исследования является система нормативных правовых актов, регламентировавших ответственность советских граждан, сотрудничавших с немецко-фашистскими оккупантами в годы войны. Автор раскрывает сущность и характерные особенности правовой регламентации рассматриваемого вида ответственности. На основе анализа охранительных правовых норм, содержавшихся в законодательных и ведомственных актах автором рассматривается специфика становления и изменения правового подхода советского государства к оценке деятельности коллаборационистов и разграничению различных проявлений коллаборационизма. Методологической основой исследования являются принципы историзма и объективности. Автором использованы как общенаучные методы (анализ, индукции, дедукции, обобщение, классификация, метод системного подхода и др.), так и специальные методы исторического познания (проблемное и хронологическое рассмотрение изучаемых процессов), а также специальные правовые методы исследования (формально-юридический, сравнительно-правовой). На основе обобщения и сравнительно-правового анализа нормативных правовых актов автором выработан подход к определению границ и объема системы норм советского права, составлявших институт ответственности лиц, сотрудничавших в годы Великой Отечественной с немецко-фашистскими захватчиками. В результате исследования выделен ряд особенностей, характерных для правотворчества и правоприменения в сфере противодействия коллаборационизму, которые в условиях политико-идеологических установок, максимально обострившихся в военный период, способствовали формированию практики необоснованных и несправедливых репрессий в отношении советских граждан, вовлеченных в сотрудничество с немецкими оккупантами. Вместе с тем, автор приходит к выводу о неправильности оценки института ответственности коллаборационистов в качестве исключительно репрессивного и лишенного начал справедливости. При этом, по мнению автора, усиление ответственности за противоправную деятельность коллаборационистского характера в чрезвычайных условиях Великой Отечественной войны было необходимым и оправданным. На конкретных примерах в статье продемонстрированы тенденции постепенного изменения охранительных норм в направлении дифференциации и индивидуализации ответственности лиц, в той или иной степени причастных к сотрудничеству с противником.

Ключевые слова: нормативно-правовые акты, правовая регламентация, уголовное право, коллаборационисты, коллаборационизм, Великая Отечественная война, история советского права, репрессии, юридическая ответственность, квалификация

DOI:

10.7256/2409-868X.2017.5.20220

Дата направления в редакцию:

04-10-2016


Дата рецензирования:

27-09-2016


Дата публикации:

16-05-2017


Abstract.

The object of this research is the public relations emerged in the process of establishment and implementation of the legal institution of responsibility of the collaborationists in USSR during the Great Patriotic War. The subject is the system of the normative legal acts that regulate the responsibility of Soviet citizens cooperated with the German Fascist occupants during the war. The author reveals the essence and characteristic peculiarities of the legal regulation of the examined type of responsibility. Based on the analysis of protective legal norms contained in the legislative and institutional acts, the author reviews the specificity of establishment and transformation of the legal approach of Soviet State towards the assessment of collaborationists’ activity and demarcation of the various manifestations of collaborationism. As a result of this research, the author highlights a number of peculiarities common to the lawmaking and law enforcement in the area of counteracting collaborationism, which under the conditions of the urgently elevated during the wartime political and ideological orientations, conduced the formation of the practice of unreasonable and unjust repressions with regards to the Soviet citizens, who were involved in collaboration with the German occupants. The author makes a conclusion on the appropriateness of assessment of the institution of collaborationists’ responsibility as an exceptionally repressive and deprived of any fairness. At the same time, he believes that the enhancement of responsibility for the unlawful activity of collaborationist nature under the extreme circumstances of the Great Patriotic War was necessary and justifiable. Separate examples in the article demonstrate the trends of the gradual transformation of the protective norms towards differentiation and individualization of responsibility of the persons that in one or another way are involved into cooperation with the enemy.

Keywords:

normative legal acts, legal regulation, criminal law, collaborationists, collaboration, Great Patriotic War, history of Soviet law, repression, legal responsibility, qualification

В ходе Великой Отечественной войны на оккупированной территории оказалось около 40 % населения Советского Союза. Только в РСФСР были полностью или частично оккупированы двенадцать краев и областей. Общее количество населения СССР, вынужденного прожить под гитлеровской оккупацией два, а то и три года, составило не менее 80 миллионов человек, из них населения РСФСР — около 30 миллионов[1, с.7]. В ходе этого среди части населения возникло такое явление, как коллаборационизм.

В словаре иностранных слов понятие «коллаборационист» объясняется следующим образом: «(от франц. collaboration — сотрудничество) изменник, предатель родины, лицо, сотрудничавшее с фашистскими захватчиками в оккупированных ими странах во время Второй мировой войны (1939-1945)»[2, с. 287].

М.И. Семиряга в своем фундаментальном исследовании коллаборационизма рассматривает контакты советских граждан с врагом не как банальное предательство, а как социально-политическое явление. Исследователь обращает внимание на разграничение понятия «коллаборационизм», которое в годы Второй мировой войны приобрело самостоятельное значение, став синонимом осознанного предательства и измены, и понятия «сотрудничество», которое стало обозначать лишь вынужденные и неизбежные в условиях оккупации контакты и связи между населением и оккупантами[3, с. 5]. Действительно, не любое сотрудничество с врагом можно квалифицировать как коллаборационизм. В противном случае коллаборационистами могли бы считаться все советские граждане, находившиеся под властью оккупантов и лишенные возможности не взаимодействовать с ними в каких-либо формах.

В выработке критериев разграничения сотрудничества и коллаборационизма как предательства отдельные авторы обращаются к типологизации коллаборационизма в зависимости от мотива контактирования с врагом[4, с. 187]. Предложенный прием выделяет «сознательный» коллаборационизм, связанный с неприятием по каким-либо причинам советского государства и осознанным желанием содействовать оккупантам, и коллаборационизм «вынужденный», порожденный внешними по отношению к субъекту обстоятельствами. К понятию «коллаборационизма» исследователями также предлагается следующее определение — «добровольное сотрудничество с нацистским военно-политическим руководством на территории Германии или оккупированных ею стран с целью установления или укрепления нового административно-политического режима»[5, с. 9].

Вместе с тем, определение коллаборационизма только как осознанного и добровольного сотрудничества хотя и характеризует сущность данного явления, но не раскрывает все его стороны. Коллаборационизм, по нашему мнению, проявляется также и в форме вынужденного сотрудничества, лишенного какой-либо «оправдывающей» морально-идейной основы, но причиняющего вред интересам Родины. В связи с этим, обоснованным представляется подход М.И. Семиряги, который к коллаборационизму относит «содействие в военное время агрессору со стороны граждан его жертвы в ущерб своей Родине и народу»[3, с. 815].

Современные авторы выделяют различные виды коллаборационизма, наиболее обширный их перечень предложил Б.Н. Ковалев — военный, административный, идеологический, экономический, интеллектуальный, духовный, национальный, детский, половой[6, с. 12]. О.В. Романько, исходя из сфер сотрудничества с врагом, выделил политическую, административную, военную, экономическую, культурную и бытовую разновидности коллаборационизма[5, с. 9]. Первые три вида коллаборационизма он оценил в качестве наиболее активных. Так, к административному коллаборационизму он отнес работу в органах местного «самоуправления», организованных при поддержке оккупантов; к политическому — участие в деятельности всевозможных «правительств», «советов» и «комитетов», созданных с целью получения власти и влияния на политику оккупантов; к военному — службу в силовых структурах нацистской Германии (вермахт, войска СС и полиция).

Как справедливо отмечает А.Р. Дюков, многообразие форм коллаборационизма требовало от советских властей дифференцированного подхода к наказанию за сотрудничество с врагом[7, с. 10]. Для определения характера юридического отношения советского государства к проявлениям коллаборационизма обратимся к правовым основаниям привлечения советских граждан к ответственности за совершение подобных деяний.

В советском праве отсутствовал термин «коллаборационист». В официальных документах, прессе и историографии для обозначения людей, сотрудничавших в годы Великой Отечественной войны в различных формах с нацистским оккупационным режимом, обычно использовались понятия «предатель», «изменник Родины», «пособник оккупантов». Наиболее распространенной юридической характеристикой проявлений коллаборационизма являлось отнесение подобной деятельности к измене Родине. Период войны охарактеризовался усилением борьбы с изменнической деятельностью, при этом уголовное законодательство СССР и союзных республик формально не подверглось изменениям или дополнениям. По оценке советских правоведов того времени, в годы войны не приходилось пересматривать нормы и институты Общей части. При этом, она не могла не оказать влияния на развитие Особенной части[8, с. 57]. Вместе с тем, официальной правовой доктриной утверждалось, что «было бы, однако, глубоко неправильным полагать, что то обстоятельство, что в области уголовного права именно вопросы Особенной части приобрели во время войны преимущественное значение, означало какое-либо чрезвычайное усиление законодательное, а тем более издание исключительных законов… Скромными, скупыми средствами удалось Особенной части уголовного права своевременно и эффективно реагировать на новые формы преступности и на повышение во время войны опасности некоторых видов преступлений, известных и в мирное время. Потребовалось издание только немногочисленных Указов Президиума Верховного Совета СССР, установивших новые составы преступления… Исключительная крепость тыла в СССР не требовала издания для борьбы со шпионами, диверсантами и другими врагами народа исключительных законов… Это не исключало издания отдельных нормативных актов, направленных на усиление ответственности за контрреволюционные преступления»[8, с. 59–63].

Однако фактически чрезвычайные условия войны проявили недостаточность действовавшего уголовного законодательства в эффективном решении задач по противодействию коллаборации советских граждан, предупреждению и пресечению проявлений коллаборационизма, а, следовательно, и обусловили необходимость существенного расширения правовой регламентации ответственности. Новые правовые инструменты борьбы с противоправной деятельностью коллаборационистов нашли отражение в ряде как законодательных, так и иных нормативно-правовых актов чрезвычайного характера.

Ответственность за измену Родине была предусмотрена советским уголовным законодательством задолго до начала войны. Нагнетавшаяся в 1930-е годы всеобщая подозрительность и доведенная до гипертрофированных масштабов бдительность «простого советского населения» подогревалась различными публикациями в средствах массовой информации. Руководством страны и партии неоднократно подчеркивалась связь капиталистического окружения советского государства с «внутренним врагом», который непременно окажет помощь «и морально, и материально, и путем финансовой блокады и, при случае, путем военной интервенции»[9, с. 6].

Подобная риторика привела к изданию 8 июня 1934 года ЦИК СССР постановления «О дополнении Положения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления) статьями об измене Родине»[10]. Содержание закона об измене Родине вошло в УК РСФСР в качестве статей 58–1 «а» («Измена Родине»), 58–1 «б» («Измена Родине, совершенная военнослужащим»), 58–1 «в» («Ответственность совершеннолетних членов семьи военнослужащего») и 58–1 «г» («Недонесение об измене»)[11].

Согласно диспозиции ст. 58–1 «а» УК РСФСР объективная сторона измены Родине включала «действия, совершенные гражданами СССР в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу». Данный перечень действий являлся примерным. На это указывало использование при описании объективных признаков слова «как-то», после которого приводилось перечисление изменнических действий. Подтверждением этому служит и соотнесение данной нормы с положением ст. 133 Конституции СССР 1936 года, в которой в качестве акта измены Родине было указано вообще всякое нанесение ущерба военной мощи государства[12]. При этом, характерно, что такого широкого понимания круга изменнических действий придерживалась и советская правовая доктрина исследуемого периода[13, с. 40; 14, с. 65]. Подобный подход при конструировании состава преступления об измене Родине, допускавший расширительное толкование данной охранительной нормы, наряду с возможностью применения аналогии закона, предусмотренной ст. 16 УК РСФСР, способствовал отнесению любых форм контактов с врагом к предательству.

Одним из первых чрезвычайных актов военного периода, предусматривающих ответственность за изменнические действия, стал приказ Ставки Верховного Главного Командования Красной армии от 16 августа 1941 года № 270 «Об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия». Ставка обязывала «всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава», а их семьи подлежали «аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров». В приказе отмечалось, что «если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться ему в плен — уничтожать их средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи»[15, с. 26–28].

В соответствии с директивой НКВД СССР от 30 августа 1941 года № 597 «Об усилении мероприятий по предотвращению измены Родине в частях Красной Армии» лица, проявляющие изменнические намерения, а также лица, у которых оказывались спрятанными фашистские листовки, служившие пропуском для перехода к врагу, подвергались немедленному аресту[16, с. 555]. Вместе с тем, сами по себе намерения в соответствии с законодательством, действовавшим на тот момент, не образовывали состава преступления. Таким образом, директива противоречила принципам советского уголовного права, провозглашавшего конкретность деяния, за которое могло последовать уголовное наказание, однако, введенный ею подход впоследствии получил дальнейшее нормативно-правовое развитие в направлении закрепления «изменнических намерений» в качестве формы измены Родине. Речь идет, в частности, о постановлении Государственного Комитета Обороны (далее — ГКО) от 24 июня 1942 года № 1926сс «О членах семей изменников Родине» [17, л. 61]и совместном приказе НКВД СССР и Прокурора СССР от 27 июня 1942 года № 252 «О применении репрессий в отношении совершеннолетних членов семей лиц, осужденных судебными органами или Особым совещанием при НКВД СССР к высшей мере наказания по ст. 58–1 «а» и 58–1 «б» УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик»[18, с. 570–571]. Вместе с тем, следует отметить неоднозначный подход правоприменителя к квалификации изменнических намерений. Так, имеющиеся статистические данные дают основания полагать, что они оценивались и как самостоятельная форма измены Родине[19, с. 206–207, 224, 234], и как покушение на нее[19, с. 245].

Разъяснение Главного военного прокурора Красной Армии «О порядке ареста дезертиров и лиц, вернувшихся из плена» от 8 сентября 1941 года, лиц, сдавшихся в плен без сопротивления, относило к изменникам, подлежащим строжайшей ответственности, особо отмечая при этом, что «среди возвращающихся из плена немало завербованных фашистами для шпионской и диверсионной работы». При этом, разъяснение предусматривало возможность освобождения от ответственности лиц, вернувшихся из плена лишь в случае, если следствием будет доказано, что они попали в плен, находясь в беспомощном состоянии, и не могли оказать сопротивления, а из плена не были отпущены противником, а бежали или были отбиты советскими войсками или партизанами[20, с. 35–36].

Приведенные директивы, нормативно закрепляя новые формы изменнической деятельности, были направлены на обеспечение строжайшей дисциплины на фронте. Вместе с тем, решая данную задачу, они были нацелены на недопущение возможности коллаборации советских военнослужащих с противником.

В соответствии с приказом НКВД СССР от 12 декабря 1941 года № 001683 «Об оперативно-чекистском обслуживании местностей, освобожденных от войск противника» следовало устанавливать и арестовывать «предателей, изменников и провокаторов, как состоявших на службе у немецких оккупационных властей, так и способствовавших им в проведении антисоветских мероприятий и преследовании партийно-советского актива и честных советских граждан»[20, с. 413–414].

Вместе с тем, следует отметить общий, неконкретизированный характер критериев определения преступного коллаборационизма, установленных директивой, который по мере освобождения ранее оккупированных территорий и выявления различных форм взаимодействия с врагом становился все более очевидным. Это привело к изданию 18 февраля 1942 года НКВД СССР директивы № 64 «О задачах и постановке оперативно-чекистской работы на освобожденной от немецко-фашистских оккупантов территории СССР», которая разграничила категории советских граждан, вовлеченных в сотрудничество с противником. Так, немедленному аресту подлежали:

— личный состав разведывательных, контрразведывательных, полицейских и административных немецких органов, действовавших на временно захваченной противником территории;

— агентура германской военной разведки, гестапо и тайной полевой полиции, оставленная на освобожденной территории или переброшенная ранее немцами в советский тыл: резиденты, агенты-разведчики, диверсанты, террористы, радисты, связники, содержатели явочных квартир, проводники и переправщики;

— изменники Родине, предатели, провокаторы и немецкие пособники, оказывавшие содействие оккупантам в проведении различного рода мероприятий (выявление коммунистов, партизан, военнослужащих Красной Армии, изъятие у населения продовольствия, фуража, скота, теплой одежды и др.);

— участники контрреволюционных белогвардейских и националистических организаций, созданных немцами;

— участники банд, созданных немцами, которые использовались для охраны населенных пунктов, выполнения карательных и реквизиционных функций, выявления и задержания партизан и военнослужащих Красной Армии, бежавших из плена и вышедших из окружения, а также для бандитских налетов в советском тылу;

— содержатели радиостанций, складов продовольствия и боеприпасов, оставленных немцами в советском тылу для своей агентуры и бандитских групп;

— содержатели притонов и домов терпимости;

— руководители и активисты церковно-сектантских организаций, в том случае если они выступали в качестве прямых немецких пособников;

— члены магистратов, местных самоуправлений, старосты, служащие полиции и других административных немецких органов[18, с. 130–136].

При этом, мелкие служащие созданных немцами учреждений и организаций (истопники, уборщицы, сторожи, рядовые канцелярские служащие) подлежали аресту лишь при наличии материалов о предательской работе с их стороны в период оккупации.

Граждане, добровольно ушедшие с немцами, в силу невозможности их ареста, подлежали учету. Кроме этого, учету и обеспечению агентурным наблюдением подлежали члены их семей и их связи, оставшиеся на освобожденной территории; владельцы и жильцы домов, в которых размешались оккупационные органы и проживали их официальные сотрудники или разведчики, а также обслуживающий их персонал; члены и кандидаты ВКП(б) и ВЛКСМ, прошедшие регистрацию у немцев; женщины, вышедшие замуж за офицеров, солдат и чиновников германской армии; лица, служившие в созданных немцами учреждениях и предприятиях, вне зависимости от рода обязанностей (исключая насильно мобилизованный контингент); все иные лица, добровольно оказывавшие услуги немцам вне зависимости от характера этих услуг.

Таким образом, директива НКВД СССР, предусмотрев основания ареста, закрепила тем самым и критерии отграничения проявлений преступного коллаборационизма от иных форм сотрудничества и контактирования местного населения с оккупантами. Впоследствии подобная юридическая дифференциация получила дальнейшее нормативное развитие.

Так, согласно пункту 1 приказа Прокурора СССР от 15 мая 1942 года № 46сс «О квалификации преступлений лиц, перешедших на службу к немецко-фашистским оккупантам в районах, временно занятых врагом», по ст. 58–1 «а» УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик подлежали ответственности советские граждане:

— перешедшие на службу к оккупантам, выполнявшие указания немецкой администрации по сбору продовольствия, фуража и вещей для немецкой армии, по восстановлению промышленных и коммунальных предприятий, а также оказывавшие им помощь другими действиями;

— шпионы, провокаторы; доносчики, уличенные в выдаче партизан, коммунистов, комсомольцев,советских работников и их семей; участвовавшие в разведке и боевых действиях против партизанских отрядов и частей Красной Армии;

— принимавшие участие в работе карательных немецких органов[21, л. 97–99].

Таким образом, деяния всех предателей подлежали квалификации как измена Родине. Следует отметить, что подобное требование о квалификации пособников немецких оккупантов было аргументировано в приказе, с одной стороны, сложившейся практикой применения в отношении данных лиц ст. 58–3 УК РСФСР, с другой, — фактами привлечения по ст. 58–1 «а» лиц, «хотя и занимавших при оккупантах административные должности, но оказывавшие помощь партизанам, подпольщикам, саботировавших требования немецких властей». В связи с чем, указанную категорию граждан, а также «рабочих и мелких служащих административных учреждений и лиц, занимавшихся своей профессией (врачей, агрономов, ветеринаров и т. д.)», если в результате тщательного расследования будет установлено отсутствие в их действиях признаков, предусмотренных в пункте 1 приказа, предписывалось не привлекать к уголовной ответственности. Кроме того, приказом было отмечена необходимость недопущения огульного привлечения советских граждан по подозрению в способствовании врагу. Таким образом, осуждение по обвинению в пособничестве оккупантам по одним лишь формальным признакам, исходя из факта нахождения у них на службе, было признано недопустимым. Вместе с тем, в пункте 3 приказа отмечалось, что следствие по многим делам проводилось поверхностно, без конкретизации практической предательской деятельности лиц, привлекаемых к ответственности; мотивы и обстоятельства поступления на службу к немцам не выяснились; не фиксировались такие факты как явка с повинной. Добровольную явку с повинной при отсутствии тяжких последствий преступной деятельности обвиняемого, согласно приказу, надлежало рассматривать как смягчающее вину обстоятельство.

В 1943 году в связи с начавшимся освобождением советской земли возникла необходимость в принятии специального законодательного акта для наказания тех, кто в годы оккупации творил злодеяния против советских граждан. Так, 19 апреля 1943 года был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и для их пособников» (далее — Указ от 19 апреля 1943 года). Посвященная представителям вражеских стран ст. 1 Указа от 19 апреля 1943 года определила состав наказуемых деяний оккупантов и их пособников в форме «убийств и истязаний гражданского населения и пленных красноармейцев». К субъектам уголовной ответственности за военные преступления относились немецкие, итальянские, румынские, венгерские и финские «изверги», а также шпионы и изменники Родины из числа советских граждан. Указав, что их деяния являются самыми позорными и тяжкими преступлениями, «самыми гнусными злодеяниями», Президиум Верховного Совета СССР признал в тоже время применявшиеся к ним до того меры воздействия явно не соответствующими содеянному. В связи с этим для нацистских преступников и их пособников, уличенных в подобных деяниях, была введена исключительная мера наказания в виде смертной казни через повешение. Указ предписывал повешение осужденных к смертной казни производить публично, при народе, а тела повешенных оставлять на виселице в течение нескольких дней, «чтобы все знали, как карается и какое возмездие постигнет всякого, кто совершает насилие и расправу над гражданским населением и кто предает свою Родину»[22, л. 118–120].

Статья 2 Указа целиком посвящалась пособникам из представителей местного населения, уличенным в оказании содействия фашистским злодеям в совершении расправ и насилий над гражданским населением и пленными красноармейцами, и вводила для них кару в виде ссылки на каторжные работы сроком от 15 до 20 лет. Советская правовая доктрина, оценивая вновь введенные виды наказания, заключала, что «моральное осуждение оказывается здесь в самом позорном обряде казни, в заклеймении преступника именем каторжника»[8, с. 12]. Введением повешения как способа исполнения смертной казни «советский закон подчеркивал позорящий характер наказания, которое немецко-фашистские злодеи и их приспешники по справедливости заслужили. Лица, организовавшие душегубки, лагери смерти, заслуживают того, чтобы с ними обращались как с лишенными человеческого достоинства»[8, с. 51].

Несмотря на издание Указа от 19 апреля 1943 года, следственные и судебные органы продолжали квалифицировать как измену Родине всякое содействие, оказанное советскими гражданами врагу, независимо от его характера. В этой связи Пленум Верховного Суда СССР 25 ноября 1943 года счел необходимым дать разъяснения по этому поводу. Проводя в соответствии с требованиями Указа от 19 апреля 1943 года различие между изменниками Родине и пособниками гитлеровцев, Пленум в пункте 1 постановления № 22/М/16/у/сс дал судам указания, согласно которым советские граждане, которые в период оккупации той или иной местности немецкими захватчиками служили у немцев в органах гестапо или на ответственных административных должностях (бургомистры, начальники полиции, коменданты и т. п.), доставляли врагу сведения, составляющие военную или государственную тайну; выдавали или преследовали партизан, военнослужащих Красной Армии, советских активистов или членов их семей; принимали непосредственное участие в убийствах и насилиях над населением, грабежах и истреблении имущества, принадлежащего государству, колхозам, кооперативным и общественным организациям, а равно военнослужащие, перешедшие на сторону врага, подлежали ответственности за измену Родине по ст. 58–1 «а» или ст. 58–1 «б» УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик, а в случаях, предусмотренных Указом от 19 апреля 1943 года, — по ст. 1 Указа[23, с. 24–25].

Лица, выполнявшие задания оккупантов по сбору продовольствия, фуража и вещей для нужд германской армии, по восстановлению предприятий промышленности, транспорта и сельского хозяйства или оказывавшие им иное активное содействие, при отсутствии в их действиях признаков, указанных в пункте 1 постановления Пленума, подлежали ответственности как пособники по ст. 58–3 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик, а в надлежащих случаях — по ст. 2 Указа от 19 апреля 1943 года. Таким образом, военные преступники и их пособники из числа советских граждан, в зависимости от тяжести содеянного ими, были дифференцированы, что предоставило правоприменителю возможность более глубокого учета степени их вины при назначении наказания.

Вместе с тем, согласно пункту 3 постановления Пленума не подлежали привлечению к ответственности: а) советские граждане, занимавшие административные должности при немцах, если будет установлено, что они оказывали помощь партизанам, подпольщикам и частям Красной Армии выполнение требование немецких властей, помогали населению в сокрытии запасов продовольствия и имущества или другими способами содействовали борьбе с оккупантами; б) мелкие служащие административных учреждений, рабочие и специалисты, занимавшиеся своей профессией (врачи, ветеринары, агрономы, инженеры, учителя и т. п.), если они не совершили преступных действий, предусмотренных пунктами 1 и 2 постановления. В качестве смягчающего вину обстоятельства Пленум Верховного суда СССР указал добровольную явку с повинной при отсутствии тяжких последствий преступной деятельности обвиняемого.

По имеющимся данным, в 1944 году полномочия по применению каторжных работ специальными постановлениями Президиума Верховного Совета СССР были предоставлены выездным сессиям Военной коллегии Верховного суда СССР, направленным на Украину и в Белоруссию для борьбы с представителями антисоветских националистических организаций и банд-групп, большинство которых также являлись активными участниками гитлеровских злодеяний[24, с. 20]. Вместе с тем, действия указанных лиц оценивались и в соответствии с общим уголовным законодательством. Так, согласно постановлению Пленума Верховного суда СССР от 17 августа 1944 года № 12/8/у/с «О квалификации преступлений членов антисоветской организации «ОУН» «враждебную деятельность, совершенную против Советского государства «оуновцами» — членами антисоветской организации «ОУН» из числа советских граждан» надлежало квалифицировать по ст. 54–1 «а» или ст. 54–1 «б» и 54–11 УК УССР[25, л. 15]. Однако вопрос о квалификации деяний пособников врага из числа националистов, т. е. при конкуренции норм УК УССР и Указа от 19 апреля 1943 года, в данном постановлении не нашел отражения.

11 октября 1943 года был издан совместный приказ НКВД и НКГБ СССР № 494/94 «О порядке производства арестов в районах, освобожденных от захватчиков, ставленников и пособников оккупантов», ознаменовавший новый подход к ответственности коллаборационистов. Пункт 1 приказа предписывал из лиц, состоявших на службе в полиции, в «Народной Страже», «Народной милиции», «РОА», «Национальных легионах» и других подобных организациях, созданных немецко-фашистскими захватчиками на оккупированной территории впредь арестовывать: а) руководящий и командный состав органов полиции и всех указанных организаций. Вместе с тем, в приказе отмечалось, что лица, хотя и входящие в данную категорию, но оказывавшие помощь партизанам, военнослужащим Красной Армии, находящимся в плену или в окружении противника, или помогавшие населению в саботаже мероприятий оккупационных властей, аресту не подлежали; б) рядовых полицейских или рядовых участников перечисленных организаций, принимавших участие в карательных экспедициях против партизан и советских патриотов или проявлявших активность при выполнении возложенных на них оккупантами обязанностей; в) бывших военнослужащих Красной Армии, перебежавших на сторону противника или добровольно сдавшихся в плен, изменивших Родине, а затем поступивших на службу в полицию, «Народную Стражу», «Народную милицию», «РОА», «Национальные легионы» и другие подобные организации, созданные немецко-фашистскими захватчиками; г) бургомистров и других крупных чиновников созданного административно-хозяйственного аппарата в городах, а также гласных и негласных сотрудников гестапо и других карательных и разведывательных органов противника[26, л. 40–41].

Пункт 2 приказа предусматривал основания ареста тех сельских старост, в отношении которых будут установлены факты активного пособничества оккупантам, а именно, — связь с карательными или разведывательными органами противника, выдача оккупантам советских патриотов, притеснение населения поборами и т. п.

Согласно пункту 3 приказа, лиц, призывного возраста, работавших при немцах в качестве сельских старост, рядовых полицейских, а также являвшихся рядовыми участниками указанных выше организаций, в том числе и бывших военнослужащих Красной Армии, при отсутствии данных об их изменнической и предательской работе, следовало направлять в специальные лагеря НКВД для фильтрации в порядке, установленном для лиц, вышедших их окружения и находившихся в плену у немцев. Лиц непризывного возраста этих же категорий немецко-фашистских пособников, не подлежащих аресту в соответствии с пунктами 1 и 2 приказа, органам НКГБ надлежало брать на оперативный учет и под агентурное наблюдение.

Таким образом, с изданием приведенного приказа были внесены изменения в подход к правовой оценке действий коллаборационистов, допускавшие существенное ослабление уголовной репрессии. Если на начальном этапе войны в качестве форм измены Родине оценивались деяния без прямых признаков коллаборации с врагом и предательства интересов Родины, в частности, попадание в плен, изменнические намерения без какого-либо выражения обнаруженного умысла в конкретных преступных действиях, нарушение присяги и др., то в данном случае нормативно-правовая новелла допускала возможность непривлечения к ответственности, а также основания освобождения от ответственности лиц, вставших на путь военной коллаборации, что, однако, не исключало необходимость обеспечения надлежащего оперативного контроля над соответствующими категориями граждан.

Формирование все более дифференцированного законодательного подхода к оценке действий лиц, сотрудничавших с врагом, сопровождалось усилением судебного надзора и ведомственного контроля за правильностью отграничения предательства от иных форм вынужденного сотрудничества, лишенного признаков изменнической деятельности. Показательным является приказ НКЮ СССР от 22 марта 1944 года № 0026 «О вынесении неправосудного приговора военным трибуналом 157 стрелковой бригады и незаконном расстреле красноармейца Ф.». Примечателен он тем, что демонстрирует пристальное внимание наркомата юстиции к факту нарушения законности, допущенного в отношении конкретного лица. Так, согласно приказу, военный трибунал приговорил Ф. к высшей мере наказания по ст. 58–1б и 58–10 УК РСФСР, который после утверждения приговора Военным советом армии был расстрелен. 18 декабря 1943 года Военная коллегия Верховного суда СССР, рассмотрев дело в порядке надзора, приговор отменила, а дело прекратило за отсутствием состава преступления. Ф. обвинялся в измене Родине, выразившейся в службе в немецкой армии и антисоветской агитации. Вместе с тем, эти обвинения Военная коллегия признала необоснованными — Ф. работал в немецком госпитале как военнопленный и выполнял функции чернорабочего (колол дрова, носил воду, подвозил продукты и т.п.), а характер разговоров Ф. не имел контрреволюционного содержания. Таким образом, по оценке надзорной инстанции, Ф. был предан суду и осужден необоснованно[27, л. 53–54].

В связи с вопросами, возникающими в судебной практике о квалификации деяний коллаборационистов из числа гражданских лиц, 23 марта 1944 года Пленумом Верховного суда СССР было издано постановление № 5/1/сс «О квалификации самовольного перехода линии фронта на сторону противника». Документ указывал на необходимость квалификации самовольного перехода линии фронта на сторону противника лицом, не состоящим на военной службе, совершенный с целью «оказания содействия врагу либо хотя бы и без прямо поставленной такой цели, но из враждебных побуждений к советской власти», как акта измены Родине по ст. 58–1 «а» УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик. В случае, если самовольный переход указанных лиц был лишен указанных признаков (целей и мотивов), он должен был рассматриваться как акт способствования неприятелю и квалифицироваться по ст. 58–3 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик, поскольку «таким переходом лицо сознательно и добровольно ставит себя в положение подчиненного по отношению к власти захватчиков»[25, л. 1].

Окончание Великой Отечественной войны было связано с законодательным закреплением новой формы ответственности для отдельных категорий коллаборационистов — расселение на положении спецпереселенцев с принудительным привлечением к труду. Так, в соответствии с постановлением ГКО от 18 августа 1945 года № 9871с «О направлении на работу в промышленость военнослужащих Красной Армии, освобожденных из немецкого плена, и репатриантов призывного возраста» (далее — постановление ГКО № 9871с) военнослужащие, прошедших предварительную регистрацию и проверку, подлежали направлению для работы на предприятия угольной, черной металлургии и на лесозаготовки Наркомлеса СССР в районах Камского бассейна. Вместе с тем, согласно пункту 6 постановления, выявленные среди бывших военнопленных и военнообязанных лиц при регистрации либо в ходе проверки лица, служившие в немецкой армии, в специальных немецких формированиях, «власовцы» и полицейские подлежали передаче НКВД для расселения и использования на работе в районах Норильского и Ухтинского комбинатов НКВД СССР, Печорском угольном бассейне, а также на лесозаготовках в верховьях р. Камы Молотовской области. При этом, лица, входящие в указанную категорию выявленных коллаборационистов, расселялись на положении спецпереселенцев и были обязаны отработать на предприятиях 6 лет[28, л. 43–46].

20 апреля 1946 года на основании постановления ГКО № 9871с был издан приказ МВД СССР № 97 «О порядке оформления материалов и направлении для расселения на положении спецпереселенцев лиц, служивших в немецкой армии, «власовцев», легионеров и полицейских». В соответствии с пунктом 1 приказа, направлению для расселения на положении спецпереселенцев подлежали лица, «на которых не имеется материалов об их активной антисоветской и пособнической деятельности, т. е. материалов, служащих основанием для ареста и предания суду» из числа следующих категорий:

а) лица, служившие в немецкой армии, немецких строевых формированиях и командный состав трудовых формирований (ТОДТА);

б) лица, служившие в «РОА» — «власовцы», казачьих формированиях, т. н. национальных легионах, «украинских частях», «белорусской краевой обороне» и других, принимавших участие в борьбе против Красной Армии;

в) полицейские, уходившие с отступавшими немецкими войсками.

Согласно пункту 2 приказа, не подлежали расселению:

а) лица, служившие в немецких частях и формированиях, которые «после освобождения из плена, принимали активное участие в боевых операциях в составе Красной Армии или партизанских отрядов против немецко-фашистских войск»;

б) полицейские, не уходившие с отступавшими немецкими войсками;

в) советские граждане по национальности литовцы, латыши и эстонцы — постоянные жители Литовской, Латвийской и Эстонской ССР, служившие по мобилизации в немецкой армии, легионах и полиции в качестве рядовых и младшего командного состава;

г) инвалиды и другие лица, не способные к труду ввиду тяжелых видов заболеваний.

В соответствии с приказом все лица, перечисленные в пунктах 1 и 2 (пп. «б», «в» и «г»), в отношении которых имелись «материалы об их активной антисоветской деятельности и пособничестве противнику, т. е. материалы, служащие основанием для ареста» подлежали аресту и преданию суду в общем порядке[26, л. 228–231].

Таким образом, директива МВД СССР № 97 допускала возможность освобождения от уголовной ответственности, а в отдельных случаях — и от расселения на положении спецпереселенцев советских граждан, хотя и служивших в немецкой армии, полиции либо коллаборационистских формированиях, но не причастных к активной предательской деятельности.

Кроме этого, следует отметить, что приказом были предоставлены преимущества по национальному признаку постоянным жителям союзных республик Прибалтики (пп. «в» п. 2). Данный ассиметричный подход к ответственности коллаборационистов проявил роль политической целесообразности в нормотворчестве в ущерб реализации принципа равноправия советских граждан, предусмотренного ст. 123 Конституции СССР 1936 года, запрещавшего установление прямых или косвенных преимуществ в зависимости от национальной принадлежности[12].

26 мая 1947 года Указом Президиума Верховного Совета СССР была отменена смертная казнь. За преступления, наказуемые смертной казнью, в мирное время предписывалось применять заключение в исправительно-трудовые лагеря на срок 25 лет. По приговорам к смертной казни, не приведенным в исполнение до издания Указа, она подлежала замене по определению вышестоящего суда также к лишению свободы на срок 25 лет[29].

12 января 1950 года Президиумом Верховного Совета было внесено частичное изменение в Указ об отмене смертной казни, который «ввиду поступивших заявлений от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры о необходимости внести изменение в Указ об отмене смертной казни с тем, чтобы этот указ не распространялся на изменников родины, шпионов, подрывников-диверсантов»[30].

17 сентября 1955 года Президиумом Верховного Совета был издан Указ «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Амнистия распространялась в отношении советских граждан, которые «по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупанатами». Освобождению из мест заключения и от других мер наказания подлежали лица, осужденные на срок до 10 лет лишения свободы включительно за совершенные в период войны пособничество врагу и другие преступления, предусмотренные статьями 58–1, 58–3, 58–4, 58–6, 58–10, 58–12 Уголовного кодекса РСФСР и соовествующими статьями уголовных кодексов других союзных республик. Если по указанным преступлениям срок лишения свободы превышал 10 лет, он подлежал сокращению наполовину. Лица, осужденные за службу в немецкой армии, полиции и специальных немецких формированиях, подлежали освобождению из мест лишения свободы независимо от срока наказания. Лица, направленные за указанные преступления в ссылку и высылку, подлежали совобождению от дальнейшего отбывания наказания. Вместе с тем, в Указе отмечалось, что амнистия не применима к карателям, осужденным за убийства и истязания советских граждан. Все следственнные дела по указанным преступлениям, не рассмотренные судами, за исключением дел в отношении карателей, подлежали прекращению. При этом амнистией снимались судимости как с лиц, отбывших наказания, так и с лиц, освобожденных от него данным Указом. Отдельно в Указе оговарилось освобождение от ответственности советских граждан, находящихся на момент издания Указа за границей, которые в период войны сдались в плен врагу или служили в немецкой армии, полиции и специальных немецких формированиях. При этом. лица, находящиеся за границей, занимавшие во время войны руководящие должности в созданных оккупанатами органах полиции, жандармерии и пропаганды либо были вовлечены в антисоветские организации в послевоенный период, подлежали освобождению только в случае, если они искупили свою вину последующей патриотической деятельностью в пользу Родины или явились с повинной[31].

Наряду с принятием гуманных законодательных актов советское государство признавало, что «совесть и правосознание народов не могут мириться с безнаказанностью фашистских преступников, совершивших тягчайшие злодеяния в период второй мировой войны. Эти лица не могут рассчитывать на прощение и забвение их преступлений»[32, с. 31]. В связи с этим Указ Президиума Верховного Совета СССР от 4 марта 1965 года установил, что нацистские преступники, виновные в тягчайших злодеяниях против мира и человечности и военных преступлениях, подлежат суду и наказанию независимо от времени, истекшего после совершения преступления[33].

Постановлением от 3 сентября 1965 года Президиум Верховного Совета СССР разъяснил, что эти положения распространяются и на тех советских граждан, которые в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. проводили активную карательную деятельность, принимали личное участие в убийствах и истязаниях советских людей[32, с. 31–32]. Таким образом, ко всем этим преступникам стали неприменимы положения советского уголовного законодательства о давности уголовного преследования, предусмотренные на тот момент ст. 41 Основ уголовного законодательства СССР и ст. 48 УК РСФСР и соответствующими статьями УК других союзных республик. 26 ноября 1968 года Генеральная Ассамблея ООН приняла Конвенцию о неприменении срока давности к военным преступникам и преступлениях против человечества. Указанные внутригосударственные и международные правовые положения стали неотъемлемым элементом института срока давности отечественного уголовного законодательства всего послевоенного периода, обеспечившим реализацию принципа неотвратимости наказания для пособников нацистских преступников.

Таким образом, анализ правовой регламентации ответственности за противоправную деятельность коллаборационистского характера позволяет сделать вывод о том, что ее усиление в чрезвычайных условиях Великой Отечественной войны было необходимым и оправданным. Вместе с тем, следует выделить ряд особенностей, которые позволяют критически оценивать сущность и результативность правовых средств борьбы с коллаборационизмом в военный период.

Ответственность за проявления коллаборационизма устанавливалась как общими правовыми актами (в первую очередь, УК РСФСР и УК союзных республик), так и рядом чрезвычайных законодательных актов (в частности, Указом от 19 апреля 1943 года и др.) и ведомственных правовых актов органов государственной безопасности, прокуратуры и юстиции. Регламентация порядка квалификации преступлений коллаборационистской направленности в исследуемый период осуществлялась не только руководящими постановлениями Пленума Верховного Суда СССР, но и указанными нормативными правовыми актами чрезвычайного характера, предусматривающими как основания ответственности, так и правила уголовно-правовой оценки и юридического разграничения проявлений коллаборационизма. Сложившаяся ситуация проявила неготовность советского законодательства к эффективному решению задач по противодействию коллаборационизму, ставших актуальными с началом войны.

Подобный правовой подход, допускавший при этом возможность объективного вменения ответственности «изменникам Родине», за деяния, фактически не связанные с предательством, расширительного толкования и применения закона по аналогии, в условиях политико-идеологических установок, максимально обострившихся в военный период, по нашему мнению, способствовал формированию практики необоснованных и несправедливых репрессий в отношении советских граждан, вовлеченных в сотрудничество с немецкими оккупантами, а также лиц, как представлялось руководству страны, потенциально способных встать на путь коллаборации с врагом.

Вместе с тем, было бы ошибочным считать институт ответственности коллаборационистов исключительно репрессивным и лишенным начал справедливости. Он не был статичен, а, наоборот, эволюционировал на фоне изменений военной обстановки и конкретных условий политической целесообразности в направлении постепенной дифференциации и индивидуализации ответственности лиц, в той или иной степени причастных к сотрудничеству с противником, — от признания преступным факта попадания советского военнослужащего в плен до возможности освобождения от ответственности советских граждан, хотя и состоявших на службе у немецко-фашистских захватчиков, но не причастных к активной предательской деятельности. При этом, деятельность карателей и иных активных пособников гитлеровских преступников неизменно подлежала оценке только в качестве преступной, заслуживающей самых суровых мер ответственности.

Библиография
1.
Ермолов И.Г. Три года без Сталина. Оккупация: советские граждане между нацистами и большевиками. 1941–1944. — М. : ЗАО Центрполиграф, 2010. — 383 c.
2.
Современный словарь иностранных слов. М. : Издательство «Русский язык», 2000. — 742 c.
3.
Семиряга М.И. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М. : «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2000. — 863 с.
4.
Макаров О.Ю. Коллаборационизм и сотрудничество в Великой Отечественной войне // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. 2011. № 3. С. 185-191.
5.
Романько О.В. Белорусские коллаборационисты. Сотрудничество с оккупантами на территории Белоруссии. 1941–1945. — М. : ЗАО Издательство Центрполиграф, 2013. — 479 с.
6.
Ковалев Б.Н. Коллаборационизм в России в 1941-1945 гг.: типы и формы. Великий Новгород: НовГУ имени Ярослава Мудрого, 2009. — 372 с.
7.
Дюков А.Р. Милость к падшим: Советские репрессии против нацистских пособников в Прибалтике. — М. Фонд «Историческая память», 2009. — 176 с.
8.
Советское право в период Великой Отечественной войны. Часть 2. Уголовное право. Уголовный процесс / Под ред. И.Т. Голякова. — М. : Юридическое издание Министерства юстиции СССР, 1948. — 215 с.
9.
Советская юстиция. 5 августа 1937. № 15. C. 6.
10.
Свод законов СССР. 1934. № 33. Ст. 255.
11.
Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 20 июля 1934 года «О дополнении Уголовного кодекса РСФСР ст.ст. 58–1 «а», 58–1 «б», 58–1 «в», 58–1 «г» // Собрание узаконений РСФСР. 1934. № 30. Ст. 173.
12.
Конституция СССР 1936 года // Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 6 декабря 1936. № 283.
13.
Уголовное право. Особенная часть. Государственные преступления/ А.А. Герцензон, В.Д. Меньшагин, Б.С. Ошерович, А.А. Пионтковский. М. : Юридическое издание НКЮ СССР, 1938. — 160 с.
14.
Трайнин А., Меньшагин В., Вышинская З. Уголовный кодекс РСФСР. Комментарий / Под ред. И.Т. Голякова. 2–е издание. М. : Юридическое издательство НКЮ СССР, 1946. — 340 с.
15.
Военно-исторический журнал. 1988. № 9. С. 26-28.
16.
Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 2. В 2 кн. Кн. 1: «Начало» (22 июня–31 августа 1941 года). — М. : «Издательство «Русь», 2000. — 724 с.
17.
Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 644. Оп. 1. Д. 40.
18.
Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 3. В 2 кн. Кн. 1: «Крушение «Блицкрига» (1 января–30 июня 1942 г.). — М. : «Издательство «Русь», 2003. — 706 с.
19.
Мозохин О.Б. Статистические сведения о деятельности органов ВЧК–ОГПУ–НКВД–МГБ (1918–1953 гг.). — М. : ООО «ТД Алгоритм», 2016. — 448 с.
20.
Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 2. В 2 кн. Кн. 2: «Начало» (1 сентября–31 декабря 1941 года). — М. : «Издательство «Русь», 2000. — 724 с.
21.
Государственный архив Российской Федерации (далее — ГАРФ). Ф. Р–8131. Оп. 38. Д. 96.
22.
ГАРФ. Ф. Р–7523. Оп. 4. Д. 164.
23.
ГАРФ. Ф. Р–9474. Оп. 1. Д. 136.
24.
Епифанов А.Е. Ссылка на каторжные работы как мера наказания гитлеровских военных преступников и их пособников // Ведомости уголовно-исполнительной системы. 2010. № 6. С. 20-31.
25.
ГАРФ. Ф. Р–9474. Оп. 1. Д. 140.
26.
ГАРФ. Ф. Р–9408. Оп. 1. Д. 2.
27.
ГАРФ. Ф. Р–9492. Оп. 1а. Д. 309.
28.
РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 533.
29.
Ведомости Верховного Совета СССР. 1947. № 17.
30.
Ведомости Верховного Совета СССР. 1950. № 3.
31.
Ведомости Верховного Совета СССР. 1955. № 17.
32.
Советское уголовное право. Особенная часть / Под ред. В.Д. Меньшагина, Н.Д. Дурманова, Г.А. Кригера. — М. : Издательство Московского университета, 1971. — 464 с.
33.
Ведомости Верховного Совета СССР. 1965. № 10.
References (transliterated)
1.
Ermolov I.G. Tri goda bez Stalina. Okkupatsiya: sovetskie grazhdane mezhdu natsistami i bol'shevikami. 1941–1944. — M. : ZAO Tsentrpoligraf, 2010. — 383 c.
2.
Sovremennyi slovar' inostrannykh slov. M. : Izdatel'stvo «Russkii yazyk», 2000. — 742 c.
3.
Semiryaga M.I. Kollaboratsionizm. Priroda, tipologiya i proyavleniya v gody Vtoroi mirovoi voiny. M. : «Rossiiskaya politicheskaya entsiklopediya» (ROSSPEN), 2000. — 863 s.
4.
Makarov O.Yu. Kollaboratsionizm i sotrudnichestvo v Velikoi Otechestvennoi voine // Vestnik Nizhegorodskogo universiteta im. N.I. Lobachevskogo. 2011. № 3. S. 185-191.
5.
Roman'ko O.V. Belorusskie kollaboratsionisty. Sotrudnichestvo s okkupantami na territorii Belorussii. 1941–1945. — M. : ZAO Izdatel'stvo Tsentrpoligraf, 2013. — 479 s.
6.
Kovalev B.N. Kollaboratsionizm v Rossii v 1941-1945 gg.: tipy i formy. Velikii Novgorod: NovGU imeni Yaroslava Mudrogo, 2009. — 372 s.
7.
Dyukov A.R. Milost' k padshim: Sovetskie repressii protiv natsistskikh posobnikov v Pribaltike. — M. Fond «Istoricheskaya pamyat'», 2009. — 176 s.
8.
Sovetskoe pravo v period Velikoi Otechestvennoi voiny. Chast' 2. Ugolovnoe pravo. Ugolovnyi protsess / Pod red. I.T. Golyakova. — M. : Yuridicheskoe izdanie Ministerstva yustitsii SSSR, 1948. — 215 s.
9.
Sovetskaya yustitsiya. 5 avgusta 1937. № 15. C. 6.
10.
Svod zakonov SSSR. 1934. № 33. St. 255.
11.
Postanovlenie VTsIK i SNK RSFSR ot 20 iyulya 1934 goda «O dopolnenii Ugolovnogo kodeksa RSFSR st.st. 58–1 «a», 58–1 «b», 58–1 «v», 58–1 «g» // Sobranie uzakonenii RSFSR. 1934. № 30. St. 173.
12.
Konstitutsiya SSSR 1936 goda // Izvestiya TsIK SSSR i VTsIK. 6 dekabrya 1936. № 283.
13.
Ugolovnoe pravo. Osobennaya chast'. Gosudarstvennye prestupleniya/ A.A. Gertsenzon, V.D. Men'shagin, B.S. Osherovich, A.A. Piontkovskii. M. : Yuridicheskoe izdanie NKYu SSSR, 1938. — 160 s.
14.
Trainin A., Men'shagin V., Vyshinskaya Z. Ugolovnyi kodeks RSFSR. Kommentarii / Pod red. I.T. Golyakova. 2–e izdanie. M. : Yuridicheskoe izdatel'stvo NKYu SSSR, 1946. — 340 s.
15.
Voenno-istoricheskii zhurnal. 1988. № 9. S. 26-28.
16.
Organy gosudarstvennoi bezopasnosti SSSR v Velikoi Otechestvennoi voine: Sbornik dokumentov. T. 2. V 2 kn. Kn. 1: «Nachalo» (22 iyunya–31 avgusta 1941 goda). — M. : «Izdatel'stvo «Rus'», 2000. — 724 s.
17.
Rossiiskii gosudarstvennyi arkhiv sotsial'no-politicheskoi istorii (dalee — RGASPI). F. 644. Op. 1. D. 40.
18.
Organy gosudarstvennoi bezopasnosti SSSR v Velikoi Otechestvennoi voine: Sbornik dokumentov. T. 3. V 2 kn. Kn. 1: «Krushenie «Blitskriga» (1 yanvarya–30 iyunya 1942 g.). — M. : «Izdatel'stvo «Rus'», 2003. — 706 s.
19.
Mozokhin O.B. Statisticheskie svedeniya o deyatel'nosti organov VChK–OGPU–NKVD–MGB (1918–1953 gg.). — M. : OOO «TD Algoritm», 2016. — 448 s.
20.
Organy gosudarstvennoi bezopasnosti SSSR v Velikoi Otechestvennoi voine: Sbornik dokumentov. T. 2. V 2 kn. Kn. 2: «Nachalo» (1 sentyabrya–31 dekabrya 1941 goda). — M. : «Izdatel'stvo «Rus'», 2000. — 724 s.
21.
Gosudarstvennyi arkhiv Rossiiskoi Federatsii (dalee — GARF). F. R–8131. Op. 38. D. 96.
22.
GARF. F. R–7523. Op. 4. D. 164.
23.
GARF. F. R–9474. Op. 1. D. 136.
24.
Epifanov A.E. Ssylka na katorzhnye raboty kak mera nakazaniya gitlerovskikh voennykh prestupnikov i ikh posobnikov // Vedomosti ugolovno-ispolnitel'noi sistemy. 2010. № 6. S. 20-31.
25.
GARF. F. R–9474. Op. 1. D. 140.
26.
GARF. F. R–9408. Op. 1. D. 2.
27.
GARF. F. R–9492. Op. 1a. D. 309.
28.
RGASPI. F. 644. Op. 2. D. 533.
29.
Vedomosti Verkhovnogo Soveta SSSR. 1947. № 17.
30.
Vedomosti Verkhovnogo Soveta SSSR. 1950. № 3.
31.
Vedomosti Verkhovnogo Soveta SSSR. 1955. № 17.
32.
Sovetskoe ugolovnoe pravo. Osobennaya chast' / Pod red. V.D. Men'shagina, N.D. Durmanova, G.A. Krigera. — M. : Izdatel'stvo Moskovskogo universiteta, 1971. — 464 s.
33.
Vedomosti Verkhovnogo Soveta SSSR. 1965. № 10.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"