по
Меню журнала
> Архив номеров > Рубрики > О журнале > Авторы > О журнале > Требования к статьям > Редакционный совет > Редакция > Порядок рецензирования статей > Политика издания > Ретракция статей > Этические принципы > Политика открытого доступа > Оплата за публикации в открытом доступе > Публикация за 72 часа: что это? > Политика авторских прав и лицензий > Политика цифрового хранения публикации > Политика идентификации статей > Политика проверки на плагиат
Журналы индексируются
Реквизиты журнала

Публикация за 72 часа - теперь это реальность!
При необходимости издательство предоставляет авторам услугу сверхсрочной полноценной публикации. Уже через 72 часа статья появляется в числе опубликованных на сайте издательства с DOI и номерами страниц.
По первому требованию предоставляем все подтверждающие публикацию документы!
ГЛАВНАЯ > Вернуться к содержанию
Litera
Правильная ссылка на статью:

О двух тенденциях Новой музыки
Петрусева Надежда Андреевна

доктор искусствоведения

профессор, кафедра теории и истории музыки, ФГОУ ВПО "Пермский институт искусства и культуры"

614067, Россия, Пермский край, г. Пермь, ул. Красноводская, 13

Petruseva Nadezhda Andreevna

Doctor of Art History

professor of the Department of History and Theory of Music at Federal State Educational Institution of Higher Professional Education

614067, Russia, Permskii krai, g. Perm', ul. Krasnovodskaya, 13

petrusyova@yandex.ru
Другие публикации этого автора
 

 

Аннотация.

Статья посвящена рассмотрению двух антагонистических движений музыкальной современности — постсериального модернизма и экспериментального постмодернизма. Рассмотрен объем понятий «современная музыка», музыка «нового времени», проблема генезиса, формирования и развития концепции общего сериализма, современный дискурс об исследовании композиций постсериализма, легитимирующие особенности культуры и идеологии IRCAM. Тенденции постмодернизма представлены рядом феноменов: концепция неограниченной алеаторики, искусство взаимодействия и концептуальное искусство Дж. Кейджа, «новая простота» американских композиторов, кризис субъективности и веры в прогресс, «инклюзивная композиция» В. Рима, «состояние постмодернизма» Лиотара, последователи информационной теории и «графисты», манифест «Хартия молодежи» К. Штокхаузена. Актуальность рассмотрения трех концептов музыкального языка обусловлена тем, что тональная система перестала быть унифицирующим принципом, общим кодом для различных эстетик и техник. Переосмысление основ новой музыки в текстах Т. Адорно, П. Булеза, К. Штокхаузена (и др.) изменяет искусство восприятия и слушания, предполагает «освобожденное восприятие» (Х. Лахенман). Показано продуктивное взаимодействие понятий, являющихся бесплодными тогда, когда они разъединены или только вступают в антагонистическое противоречие друг с другом.

Ключевые слова: эстетика модернизма, сериализм, постсериализм, экспериментальный постмодернизм, изменение парадигм, ограниченная алеаторика, музыкальный язык, парадоксы восприятия, IRCAM, Булез

DOI:

10.7256/2306-1596.2013.3.10184

Дата направления в редакцию:

06-11-2013


Дата рецензирования:

07-11-2013


Дата публикации:

1-9-2013


Abstract.

The article is devoted to the two antagonistic movements in modern music, Post-Serialism Modernism and Experimental Post-Modernism. The author of the article describes the scope of concepts 'modern music', music of the 'early modern period' as well as the genesis, formation and development of the concept of universal Serialism and modern discussions on Post-Serialism compositions legitimizing the culture and ideology of IRCAM. Post-Modernistic tendencies are presented in the form of several phenomena: the concept of unlimited aleatory composition, the art of interaction and John Cage's conceptual art, 'new simplicity' of American composers, the subjectivity crisis and the faith in progress, Wolfgang Rihm's 'inclusive composition', Jean Liotard's 'condition of Post-Modernism', followers of the information theory and 'graphic designers' and Karlheinz Stockhausen's 'Charter for the Youth'. The significance of researching the three concepts of musical language is determined by the fact that the tone system is no more a harmonizing principle or a universal code for different esthetics and techniques.  The new intepretation of the theory of music offered by Theodor Adorno, Pierre Boulez and Karlheinz Stockhausen (and others) has changed the art of perception and listening to music and involves the 'free perception' (Helmut Lachenmann's expression). 

Keywords:

Modernism esthetics, Serialism, Post-Serialism, Experimental Post-Modernism, paradigm shift, limited aleatory composition, musical language, perception paradox, IRCAM, Boulez

Введение

Столкновение сознания с его собственными умственными категориями значит их расширение, и таким образом их изменение, и таким образом их отрицание как общественно поставленных на якорь норм .

Хельмут Лахенман

Уже в XIX в. конструирование общей картины мира происходит в рамках поля субъективности, где поиск истины мыслится как «действительность абсолютного духа» (Гегель): «Бесконечную ценность обретает теперь действительный отдельный субъект в его внутренней жизненности, так как лишь в нем распространяются и сосредотачиваются, получая существование, вечные моменты абсолютной истины, которая действительна только как дух»[1]. Юрген Хабермас в этой связи говорит о четырех коннотациях термина «субъективность»: 1) индивидуализме; 2) праве на критику; 3) автономии действия; 4) наконец, самой идеалистической философии, которая в качестве деяния модерна постигает знающую себя идею[2]. Изменяется эстетическая парадигма: композиторы новой музыки исходят из единичного звука, серии, группы, звукового «пятна», импульса, спектра, формулы в различных их модификациях, из «производства присутствия» звучащей реальности («звуковой продукции», «звуковых комплексов» (П. Булез), из энергии «чувствующего интеллекта» (Х. Субири), «вибрации и излучения», которые А. Бергсон обнаруживает за пределами перемещения тел, из «космических ритмов и вибрации» (К. Штокхаузен). Заметим: под «производством присутствия» У. Гумбрехт понимает «всякого рода события и процессы, вызывающие или усиливающие воздействие “присутствующих” объектов на человеческое тело»[3]. В то время как употребление Булезом словосочетания «звуковая продукция (sound production )» отсылает к эссенциалисткой установке, которая не принимает различение объектов texnè и phusis (греч. искусство и природа): и красота природы, и красота артефактов объяснимы их соответствием своей внутренней природе. В 1951 году Булез мечтает построить механизм для производства звуков; позже он будет использовать в «…explosante / fixe » (1972) halaphon (часть оборудования, которое позволяет звуку пройти от одного громкоговорителя до другого) и компьютер 4X в«Респонсории» для производства звуковых комплексов.

В Европе музыка еще с грегорианских времен стилистически бурно изменялась, так же как в духовно-историческом развитии постоянно изменялись представления о человеке и общая картина мира. Так, в XIX веке (в кругу Гюго, Вико, Новалиса, Бальзака и др.) происходит существенный (захвативший искусство ХХ века) перелом: отказот «миметической», «изобразительной», «поэтической» (по терминологии Рансьера»[4]) концепции искусства,безраздельно царившей (прежде всего, в «изящной словесности») от Аристотеля до эпохи классицизма.

Условиями открытости к нашей эпохе как эпохе «дезориентированной» (А. Бадью) становятся: 1) отказ от иллюзии смыслообразующей субъективности в творчестве Беккета, Брехта и Стравинского, 2) критика Адорно постулата развивающей вариации у Шёнберга как «устаревшей музыкальной логики», разоблачение им процесса как повторение («искусство должно стыдиться его»)[5]; (заметим, однако: явью этой эпохи стали: строгий контрапункт А. Веберна, наиболее радикального новатора Нововенской школы, и позже — каноническое письмо во всех его формах, которое укрепляет технику серийных рядов, также основной ритм, MonoritmicaБерга в сочетании с принципом пассакалии, т. е. повтора, остинато); 3) «поэтическая дезобъективация» у Малларме и Рембо, «деперсонализация» (т. е. трактовка числовых отношений как «безличной идеи», «кристаллизованной структуры», создание структурных отношений между различными компонентами звука), разыскиваемая, к прим., Пьером Булезом (в«Структурах Ia») и Дж. Кейджем (в диаграммах «Музыки Перемен»); 4) дионисийская «машиннаяконцепция» Ж. Делёза (речь идет о выработанной Делёзом «машинерии симулякра» как «отвержении всякого притязания на субъективность» применительно к желанию, воле, выбору, или структуре (как машине по производству смысла)[6]. Тем не менее отрицание прежнего идеала означает жизнь его «в свернутом виде», который пронизывает, как наше детство, современную ментальность и строй чувственности. Отсюда и вечный «спор древних и новых», феноменологии и герменевтики[7], проблема влияний и их модификации.

Необходимонапомнить: современная музыка — понятие более широкое, оно относится к ХХ веку в целом; понятие же «Новая музыка» служит для того, чтобы отличать часть произведений, возникших в ХХ веке, от массы остальных. Атональность нововенской школы, сериализм дармштадской «тройки» (Булез, Штокхаузен, Ноно), комплексизм («новая сложность» Фернейхоу, Финисси, Диллона), «конкретная инструментальная музыка» Лахенмана — это голос новой музыки в отличие от разного рода нео-, ограниченного использования современной гармонии в джазе, маньеризма композиторов постмодерна в его скрещивании технического остинато с крайней экспрессивностью. В стремлении избавиться «от сверлящей пустоты существования» композитору новой музыки необходимо сопротивление [8]. Все упущено, если пренебречь этим постулатом Адорно. И композитор Новой музыки стремится в процессе сочинения выйти за пределы идеологической детерминации, традиций и норм, чтобы придти к самодетерминирующей свободе внутри себя, равно как и к автономии звуковой композиции. Он находится в постоянной, творчески-изменяющейся флуктуации, и вся его жизнь превращается в «поиск не поддающегося анализу развития, которое спасает воображение» (П. Булез). Вопрос о логике поиска такой эффективности является интуитивным и непредсказуемым; оптимизация же рабочих характеристик на всех уровнях музыкальной композиции становится критерием ее легитимности.

Добавим для расширения контекста, что согласно теории «Тимея», — той теории, которой западная философия руководствуется с элеатов, — время есть подвижный образ неподвижной вечности[9]. Однако в ХХ веке у М. Хайдеггера время уже не соотносится с вечностью (Богом, трансцендентным, сущим), что отвечает стремлению современной мысли вернуть личности власть над своей судьбой (вспомним вышеприведенный тезис Штокхаузена о пути, «избегающем всякого повтора фигур»). В «изначальном времени» Хайдеггера, или бытии-к-смерти, как условии любого бытия, личность открывает «ничто», на котором основывается[10]; это означает, что она не основывается ни на чем, кроме себя. Заметим для расширения контекста: Ничто, к которому философия от Парменида до Бергсона пыталась подступиться, предполагала, что его природа теоретическая и как теоретическое отрицание бытия — «сущностно доступно тоске» (М. Левинас). С другой стороны, в качестве одного из идейных источников современных музыкальных теорий — «единого временного поля» Карлхайнца Штокхаузена, теории относительности звукового пространства и времени Пьера Булеза — назовем Анри Бергсона. Не стоит недооценивать тот факт, что в 1889 году Бергсон опубликовал свой «Очерк о непосредственных данных сознания», во второй главе которого он говорит об однородности пространства и времени[11].

Вместе с тем «новое» в новой музыке — это естественный закон циклических смен парадигм, значимых и для конца V в., когда христианство противопоставило себя римскому язычеству, и для «Спора о древнем и новом» (XVII в.), отрицающего античный канон и насмехающегося над Гомером, и для романтиков, обращающихся к Средневековью, чтобы легитимировать свое отрицание классического. Сущностным принципом такого «нового времени (modern times )» становится то, что «он должен черпать свою нормативность из самого себя»[12]. Прошлое не является нормой и правилом, «современность» (Modernitat ) является «сейчасностью» (Jetztzeit ).

Сериализм

Новая музыка послевоенного времени всецело стоит под знаком развития «сериальной» техники композиции — почти все более поздние композиционные и теоретические положения приходят к принятию, критическому или утвердительному, «сериализма». Понятие «сериальная музыка» (serielle Musik — в немецком музыкознании) охватывает все типы композиций с рядами, в том числе развивавшиеся в Европе с 1950-го года. В течение последних лет значение понятия расширяется и обобщается. Сегодня под сериальностью понимают то, что речь идет о структурах, которые организованы многообразным способом на основе принципа ряда, без того, чтобы при этом вести речь об аналогичном методе, подготовленном в ранней серийной музыке. Вне музыки серийный метод сочинения представлен у Льюис Кэрролла, Эдгара По, Дж. Джойса и др.[13]

Здесь существенна критика Булеза в известном эссе «Шенберг мертв» (в феврале 1952 года). Он упрекает последнего в том, что революционную процедуру ряда он ограничивает пределами формальной, ритмической и метрической почвы, которые ориентированы тональностью. В действительности женеобходим решающий разрыв с тональным характером других параметров, а не только высотного. Эта критика аналогична той, которую раньше Булез направил против Кейджа, когда в своей лекции 1949 года отклонил неоклассицизм: «…структура этих сонат [речь шла о «Сонатах и интерлюдиях» — Н.П.] примиряет доклассическую структуру и ритмическую структуру, которые принадлежат двум совершенно разным мирам; эта комбинация невозможна без поворота к внемузыкальной диалектике, вместилища опасных двусмысленностей»[14].

В подобной ситуации Булез должен был самостоятельно ринуться в радикальное исследование общего (интегрального) сериализма («Полифония Х», «Структуры для двух фортепиано») несмотря на тот факт, что этот путь привел в «тупик», который он, впрочем, сразу распознал. «Веберн организовывал только высоту; мы организовываем ритм, тембр, динамику; все — зерно к этому чудовищному универсальному заводу, и мы должны быстро оставить это, если мы не хотим, чтобы нас осудили в глухоте» («Современные исследования», 1954)[15].

Исходя из концепции сериализма, Булез в трактате «Мыслить музыку сегодня» (1963) предложил новое видение единичного звука, жизнь которого теперь должна быть определима с помощью системы координат его параметров в музыкальном пространстве, многозначно и объективно. С этого времени стало возможно говорить о постсериальном развитии музыки. Несоизмеримость пяти основных параметров звука с самого начала предполагает их дальнейшую дифференциацию, которая «питает» сеть новых отношений: 1) абсолютная высота / относительная высота, 2) длительность / пропорции / временной объем / темп (хронометрически), 3) абсолютная громкость / динамический профиль, 4) тембр, 5) пространственная дистрибуция. Эта идея многопараметровости звука высвобождала невероятные творческие энергии и открывала до тех пор неизвестные звуковые миры. Интуиция композиторов-сериалистов, их «гилетические данные» (чувственность и пассивность) подсказывают: принцип взаимодействия различных составляющих композиции необходимо осуществлять «не посредством арифметических прибавлений» или каких-либо «научных методов» (которые как раз их соизмеряют), а в векторной композиции, когда «каждый вектор в соответствии с природой своего материала имеет свою собственную структурацию»[16].

Cерийное мышление всякий раззаново творит необходимые ему объекты, а равно и формы, необходимые для их организации. Другими словами, оно, сразу ставит под сомнение языковые универсалии тональности, отказываясь от отношений, характерных для тональной музыки. Сериализм возникает из связи техники композиции, которая организовывала высотный материал с помощью «ряда из 12 звуков» с заимствованным из естествознания «мышлением параметрами», что позволяло рассматривать звук как сложный сплав его физических качеств. Наконец, такая унификация параметров содействовала объективности музыкального языка, который находился под воздействием «сомнительного» субъективизма (Дальхауз) и преувеличенных жестов выражения позднего романтизма.Однако строгое применение этого принципа, сильнейший соблазн создавать интеллектуальные произведения вели лишь к статистическому распределению музыкального материала на бумаге, так же как в звуковом пространстве. (Вспомним высказывание Пруста о «редкостной безнравственности» чисто интеллектуальных произведений: «Произведения, изобилующие теориями, подобно вещи, на которой оставили этикетку с ценой»[17].)

Существенная сторона построения общего (интегрального) сериализма – отрицание того, «что называют “математической” — и фактически “пранаучной” – манией», которая, как пишет Булез в Дармштадской лекции 1960 году, «дает лишь иллюзию музыки как точной, неопровержимой науки. <…> Это — возвращение к средневековой концепции музыки как науки, требующей научного, рационального подхода: все должно быть определено настолько ясно насколько возможно, демонстрироваться и быть сформировано в моделях, уже существующих в других дисциплинах, основанных на точных науках. Какая набожная иллюзия! <...> Эти “фанатики числа” ищут форму рационального подтверждения»[18]. Булез находит все же «хрупкий» компромисс между музыкой и наукой: «спор, что музыка стерилизуется, если она “сведена к формальной самостоятельной системе” ..., недействителен. <..>. Я никогда не устанавливал никаких прямых отношений между музыкой и математикой, только простые отношения сравнения. Поскольку математика — наука с наиболее развитой методологией в настоящее время, я взял ее, как пример, который может помочь нам заполнить пробелы в нашей существующей системе. <...> Я пробовал установить аналогию»[19].

Уход от «голого» математизирования, исчисления и экспериментирования связан для Булеза с концепцией «ограниченной алеаторики», репрезентирующейспонтанность и непредсказуемость, без которых искусство немыслимо. Действенные композиционные импульсы происходят как раз из противопоставления «тотального определения» и «полной случайности»; тем не менее, ни один из этих принципов не был выполнимым в строгом смысле слова. Между тем именно они определяют удавшиеся сериальные композиции; к ним также относятся преимущественно те, которые не применяют конструктивный принцип механично, а осваивают другие эстетические аспекты, например, комплекс «изобретение, технике и язык», который позволил бы композиции быть, в терминах Ж. Дёлеза, «чистым существом-ощущением» в его «разновидностях»: вибрацией , объятиями или схватками, удалением, разделением, расслаблением[20].

С 60-х годов произведения Булеза представляют собой музыкальные партитуры, в которых музыканту-исполнителю предоставлено определенное количество выбора и инициативы (ради непосредственности его выражения, спонтанности и радости игры): «Éclat», «Éclat/Multiples», «Респонсорий», «Диалог двойной тени», «Dérive I»[21], «Dérive II». Так, «Ритуал памяти Мадерны» (1974–75) основывается на все более плотном совпадении по времени асинхронных групп. Каждая из этих групп отталкивается от ударника, который указывает регулярное биение пульса, «управляет» звуком. Если в начале пьесы слышат соло гобоя, то мало обращают внимание на ударные инструменты и концентрируются скорее на линии мелодии гобоя. Если две или три группы играют вместе, то воспринимают интерференции различных ударных инструментов, и это тем больше, чем каждый из них владеет другим тембром; но они все еще играют свою роль фона, так как воспринимают мелодическое тождество различных групп и следуют за гетерофонной игрой, благодаря которой они перекликаются друг с другом. С растущим числом групп плотность уже не воспринимается аналитически, и вот здесь слушатель «держится» за ритм ударных инструментов. Чем больше восприятие на определенном поле теряет установку, тем сильнее оно прикрепляет себя к фону: первостепенные феномены становятся второстепенными и наоборот.

К проблеме генезиса, формирования и развития общего сериализма

Изобретение общего сериализма всегда приписывали Оливье Мессиану, его «Ладам длительностей и интенсивностей» из «Четырех ритмических этюдов» . Булез подтвердил эту связь, выбирая ряд из этой пьесы для своих « Структурдля двух фортепиано». Однако опубликованная сегодня переписка Булеза и Кейджа[22] восстанавливает нечто другое: идеи Кейджа — если не его работы — частично внесли вклад в развитие целостной последовательной техники сериализма, хотя и не в само понятие непосредственно.

В лекции 1949 года Булез указывает, что препарированное фортепьяно Дж. Кейджа ведет к «необходимости изменения продолжительности, амплитуды, частоты и тембра, другими словами, четырех характеристик звука»[23]. (Изобретенное Дж. Кейджем в 1938 году препарированное фортепиано становится прорывом для всего музыкального искусства ХХ века. Струны инструмента подготавливаются при помощи различных предметов: скрепок, обрывков твердой ткани, шурупов, ластиков, газеты, специальных насадок и т. п. В результате звучание рояля приобретает богатый почти оркестровый колорит. И потом, на препарированном инструменте любой, даже специально написанный для него опус с самыми детальными и точными указаниями подготовки инструмента будет всегда отличаться и тембром, и ритмически, и интонационно.) Но в течение лета 1951, времени, когда Булез сочинял «Структуры для двух фортепьяно» (исполненные в разных составах с Дэвидом Тюдором, Оливье Мессианом и Ивон Лорио) и статью «Возможно ...», где изложена теория сериализма, он пишет: «В этом ряде работ, я попытался понять последовательную организацию на всех уровнях: согласованность высот, динамики, артикуляции и продолжительности... Я принял вашу систему шахматной доски для своих собственных целей, заставляя ее служить на раздельных, антагонистических и параллельных или антипараллельных уровнях»[24]. Речь идет о системе, которую Кейдж объяснил ему подробно в своем письме (№ 28), и на которое Булез ответил: «[Ваше последнее письмо]абсолютно поглощало. Мы — в той же самой стадии исследования»[25]. Впоследствии Кейдж написал Булезу: «…я полон восхищения <...> от того пути, которым Вы обобщили понятие ряда» (письмо № 38).

Однако в нескольких из своих писем к Булезу Кейдж ограничивает функцию ряда. Например, «12-титоновый ряд — метод. Метод контроля каждого отдельного звука»[26]. Для Булеза, последователя Веберна (как и для Стравинского позднего периода творчества), сочиняющий музыку вовлекал в работу над композицией больше, чем способность посчитать до двенадцати. Это был, скорее, принцип строительства, который управлял формой: достаточно сравнить архитектонику и соотнесенность двух параметров, серийной диспозиции и ритмической структурации I части Кантаты ор. 31 A. Веберна и радикальный атематизм ранней Второй фортепианной сонаты (1946–48) Булеза, абстрактная чистота которой рождается как процесс упорядочивания звукового пространства и времени)[27]. Это достаточно ясно выражено в эссе «Воздействие Иоганна Себастьяна Баха» (1951): «У Веберна демонстрация звуков затронута порождением структуры, исходя из материала. Мы имеем в виду тот факт, что архитектура произведения проистекает непосредственно из взаимодействия внутри серии»[28].

Учитывая, что тональная гармония — одно из эстетических оснований истории коммерческой популярной музыки, отсутствие тональной ссылки — ключевой маркер на том пути, на котором музыкальный модернизм утверждает эстетическое отличие от популярной музыки. В то время как более ранний период атональности вовлекал «свободное» отрицание тональности («парящая», «колеблющаяся» тональность), сериализм пошел намного дальше, чем это простое отрицание, защищая рационализированное и систематическое основание для построения эстетического различия от тональности. В этом смысле Шёнберг — «двойственный революционер», который выражал антиномию модернизма, защищая и традицию, и разрыв с ней; провоцируя рационалистический метод сериализма при периодическом возвращении к экспрессионизму и в своей музыке, и в живописи. Адорно позже (в «Философии новой музыки») показал бескомпромиссность Шёнберга в следовании за «постоянными законами» эстетического развития как единственно прогрессивного направления для современной музыки[29]. Адорно остается самой красноречивой философской защитой критического потенциала эстетики модернизма.

С 1950 года сериализм становится главной теорией и методом композиции, затмевая своих более ранних конкурентов. Взращенный произведениями и теоретическими работами А. Шёнберга, эстетической теорией Т. Адорно, так же как композиторами Р. Лейбовицем и О. Месианом, сериализм стал идеологическим пунктом сплочения нового послевоенного европейского авангарда в Дармштадтской летней школе. Новое поколение композиторов пыталось эффективно узаконить все более и более радикальный собственный дискурс. Сериальные композиторы 50-ых годов (Булез и Штокхаузен в Дармштадте, Бэббит в Принстоне) пробовали различными способами обобщить сериализм, чтобы произвести новый, универсальный метод композиции. Они стали вовлекать науку, исследуя акустику и физику музыки. В то же самое время они начали обосновывать научное концептуальное основание композиции, привлекая математику, статистику, информационную теорию, логику и лингвистику. В тот же самый период, поддержанные новыми послевоенными электронными медиа (СМИ), эти композиторы обратились (под влиянием звуковых экспериментов французско-американского композитора Э. Вареза и философии итальянских футуристов) к технологии для анализа звука. Магнитная лента 1950-ых годов, делающая запись технологии и электронных генераторов волны, стала доступна композиторам с работой на радиостанциях или в хорошо-обеспеченных университетских лабораториях. Работы Штокхаузена примиряли сериализм, науку и электронику с целью полного контроля над тембром, самого неуловимого и неподдающегося анализу элемента музыки. Штокхаузен хотел создать систематический каталог искусственно произведенных тембров, аналитически заданных и подходящих для последовательной манипуляции.

Охватывая ретроспективно формирование и ход развитие общего сериализма, следует сказать, что сериализм как стилистическая революция стал самым мощным выходом из кризиса тональности и был в течение нескольких десятилетий основной силой организации музыкального модерна. «Невежеством музыкального мышления» наших дней Хельмут Лахенман называет стремление вновь скрыть тот актуально осуществленный при Шёнберге конфликт двух друг с другом противоречащих художественных явлений (тональности и серийности), стремление вновь вернуться к «скучной классике», а сериальную музыку представить как заблуждение и как кризис[30]. Именно сериальная музыка, поясняет Лахенман в тексте «К анализу Новой музыки» (1971/93), поняла мораль мышления Шёнберга, приняла и с последовательной настойчивостью воплотила ее в новой композиции; именно эта якобы неудача принесла бо льший умственный «доход» чем все, что случилось в течение последующих 10 лет (в период 70–80-х годов) с «подветренной стороны» этого серийного прорыва в концертных залах (где сопротивление стало использоваться только ради его революционной манеры, как авангардистский аллюр, как голый шок).

Постсериализм

Понятие «постсериализм» появилось в связи с событиями конца 50-х–60-х годов, которые ряд исследователей рассматривают как время после так называемого «упадка и кризиса проекта общего сериализма»[31]. При этом одни исследователи разграничивают понятия додекафонии и сериализма, не связывая «грехи» или достоинства общего сериализма с композиторами Нововенской школы. Другие интерпретируют сериализм как непосредственное продолжение композиционного метода «с двенадцатью тонами» Шёнберга, называя додекафонию сериализмом, так что предназначенный для педагогических и дидактических целей метод «развивающей вариации» Шёнберга становится ответственным за детерминированную, значительно теоретизированную систему, которая существенно расширила диапазон своей применимости.

Постсериализм — современный дискурс об исследовании музыки и композиции, который Пьер Булез начал излагать в середине 60-х годов. В контексте этого дискурса IRCAM (Институт исследований и координации акустики и музыки), организатором и руководителем которого Булез был с 1976 по 1992 годы, имеет ведущее место. В своем поиске нового Булез радикально обновляет основополагающие дефиниции музыки — от единичных музыкальных звуков до макрокосмоса большой формы, от звуковой плоскости до формы выражения, рецепции и дефиниции понятия произведения. А то, что он дирижирует в течение всей своей жизни операми и музыкальными драмами Дебюсси, Шенберга и Вагнера — от крупнейших постановок «Парсифаля» (1965) и оперной тетралогии «Кольцо Нибелунгов» Вагнера в Байротском театре (1976), опер «Пеллеас и Мелизанда» Дебюсси (1969, Лондон), «Лулу» Берга (1979, Париж) до «Моисея и Аарона» Шёнберга (1995, Амстердам) — лишь свидетельствует о немыслимости нового в отрыве от старого.

Письма и тексты Булеза обширны и содержат напряженные поиски, так же как стиль его музыкальных композиций показывает антиномию между чрезвычайным контролем и ограниченной алеаторикой. Тем не менее возможно проследить ключевые линии аргументации, которые, в конечном счете, привели к созданию IRCAM. Существенными легитимирующими особенностями культуры и идеологии IRCAM стали принцип теоретического основания, потребность обеспечения музыки технологией и наукой, работа с новыми мультимедиями, СМИ, материалами и формами, сознательный авангардизм встремлении к постоянному новшеству, теоретизация, понятие необходимого отчуждения от широкой публики, антагонизм к торговле, к популярной музыке и массовой культуре. Все это служит прототипом и общим историческим знаком «артистического модернизма» (термин Борн) в его видоизмененном выражении в постсериальной традиции и в его контрапункте с экспериментальным постмодернизмом.

Постмодернизм

В главе «Модернизм, постмодернизм, неомодернизм»[32] — своего рода разновидности «нового руководства для музыковедения» — Герман Данузер (в 1984 году) использует то, что Ян Хеммингназвал «внешним плюрализмом». Здесь указываются, начиная с периода начала шестидесятых годов, несколько основных тенденций в развитии новой музыки вне сферы сериализма. Данузер ориентируется при этом, прежде всего, на отдельные имена, которые возглавляют инициированные ими течения. Его первым пунктом рассмотрения становится «американское движение авангарда» 60-х годов, основным представителем которого в музыке был Джон Кейдж, кого уже современники признавали «постмодернистским». В Европе Кейдж стал преимущественно «современно» воспринимаемым тогда, когда его алеаторические композиции воспринимались как намеренно «диалектический противник» сериализма.

В 1952 г. Дж. Кейдж вызвал повальное увлечение концепцией неограниченной алеаторики (от слова «alea»), где социополитические и идеологические факторы смешивались с эстетическими и музыкальными критериями (и можно было обойтись уже без структурирования). Егопоследователи — Вулф, Фелдман, Браун — «бросились» в приключение с открытостью и индетерминизмом. Затем был Карлхайнц Штокхаузен, которым Пьер Булез восхищался больше, чем Кейджем этого периода: он знал, как сочетать суровую организацию композиции с использованием шанса в « Zeitmasse» (1955–6) и «Klavierstück XI» (1956). Свою концепцию ограниченной алеаторики и вариабельной формы Булез представляет в Третьей фортепианной сонате и в тексте «Alea» (1957): он не принимаетконцепции случая Дж. Кейджа (так называемую неограниченную алеаторику).

«Искусство взаимодействия» (концептуальноеискусство), к которому влекло Кейджа, создает уже не объекты (произведения искусства), а ситуации и встречи ; оно стремится восполнить нехватку связей предложением новой близости людей. Подобного рода противоречивый подход, который превращает великие эстетические парадигмы в «разменную монету», выражает, как поясняет Жак Рансьер, неразрешимость художественных политик: отождествление самостоятельных форм искусства с формами жизни и с политическими возможностями может реализоваться целиком «только ценой ликвидации своеобразия искусства, политики или того и другого вместе»[33].

Как представители «новой простоты» («new simplicity») постмодерн в Америке продолжают Лa Монт Янг, Терри Райли, Филипп Глас, Стив Рейч (и др.), в контексте творчества которых разрабатывалась «минималистская музыка». Популярность минимализма, Мортона Фелдмана, американских экспериментальных композиторов вроде Кейджа, Вольфа, Лусье или Оливерос в концертных залах возрастает. Их последователи проповедуют стирание границ между искусством и поп-культурой, образование всевозможных сетей, объединений, связей, основанных на принципе множественности (фрагментарности и калейдоскопичности). Во всем, существующем от минималистской музыки до музыки медитации, и что отмечено направлением постмодернизма, которое в семидесятые годы распространились повсеместно, субъективность либо погашена, либо заменена стремлением к формам сознания не западного происхождения.

Вместе с тем намекают на «кризис субъективности», который возник, якобы, из-за фиксации на определении структуры «надиндивидуального» материала в сериализме шестидесятых годов. К этому следует, однако, добавить: «деперсонализация» (depersonalization ), разыскиваемая Булезом в « Структурах Ia» – трактовка числовых отношений как «безличной идеи», «кристаллизованной структуры», т. е. создание структурных отношений между различными компонентами звука, — влияние идеи анонимной индивидуальности, идеи, которая была реализована в диаграммах «Музыки Перемен» (1951)Дж. Кейджа (музыке более веберниановской, чем музыка Булеза того времени, в доминирующей роли, играемой тишиной), котораяочаровала Булеза («Это – конечно, мой фаворит среди всего, что Вы сделали», — пишет он относительно «Музыки Перемен» в письме № 39 к Кейджу)[34] и, наконец, была представлена им структурированием темпов целыми числами в «Constelation-Miroir» из Третьей сонаты (1957, теоретически осмысленной в эссе 1960 г. «Соната, ‘чего ты хочешь от меня?’»)[35] и позже — свободными темповыми прогрессиями в «Messagesquisse для семи виолончелистов» (1976).

Однако растущий, обязательный для современности «канон запрещенного» прогресса и эмансипации сформировал следующий пункт проблемы: появление экологических движений, с их сомнением относительно принципиально рекомендуемой веры в прогресс, заметно повлияло на ряд молодых композиторов (Вольфгана Рима, Манфреда Трояна, Ханса-Юргена фон Бозе, Детлефа Мюллер-Сименса, Фридерика Мартена и др.) и радикально изменил направление в обратную сторону. В семидесятые годы они встретили этот кризис совершенно иным способом. Он происходил из обращения к сохраненным по традиции формам и выразительным средствам, иногда даже к тональности, которые должны были гарантировать новую форму непосредственности и доступности (вопреки приведенным в эпиграфе предостережениям Поля Валерии).

Характерным для этой музыки является то, что вновь сочинялись длительно не использовавшиеся «проверенные» жанры, такие как симфония или струнный квартет. Непосредственная ориентация здесь часто задавалась также поздней романтикой, в частности, музыкой Густава Малера, что вело к вовлечению сильных экспрессивных начал. Склонность к большим формам, замкнутым, фрагментарным и своего рода «герметичным» «произведениям» в прошлом, порывающим связи с внешним миром, ставилась под сомнение в пользу новой коммуникации. Явный консерватизм этого поколения композиторов соотносился с новой кодировкой субъективной ответственности: композитор-субъект должен был восстановить свободу, возвращаясь при случае также к моментам «канона запрещенного» (например, к тональности). Немецкий композитор Вольфганг Рим (р. 1952) создал для этого понятие «инклюзивная (т. е. включенная) композиция» (inklusives Komponierens ). При этом Рим реанимировал понятия «душевности» и «доступности», которые отвергались «ревнителями совершенства и меры»; он трактовал их по-малеровски титанично: не как задушевность, но скорее как экзальтированную духовность. Само собой разумеется, что такие процессы композиции подразумевали также критику и провокацию теории и практики, учрежденной эстетикой поколения «отцов новой музыки», Шенбергом и Стравинский, Мессианом и Веберном.

Для характеристики ситуации новой музыки ряд исследователей разрабатывают, вслед за Жан-Франсуа Лиотаром, понятие «постмодернизма»[36]. В тексте «Состояние постмодернизма» (La condition de postmodernism, 1979), появившемся сначала как статья в журнале, Лиотар обосновывает в качестве существенного критерия постмодернистского состояния общества тезис о «конце больших рассказов» и, соответственно, – «метадискурса» (нарратива). В то время как применение этого понятия утвердилось, например, в философии и науке, в музыковедении до некоторых пор использовали слово «постмодернистское» преимущественно в уничижительном смысле (как аналог декадансу), и едва ли предпринимались попытки раскрыть его аналитический потенциал. Возможно, это обусловлено понятием «современности», которое в таком виде встречается только в музыковедении. (Музыкальная «современность» устанавливается преимущественно в течение 1910-х или, в лучшем случае, с 1880-х годов и применяется — аналогично понятию «нового» — только к положительно оцениваемым областям музыкальной истории). Происходит оседание «эстетического принципа» в историческое понятие эпохи. Однако в широкой философской перспективе, очерченной Хабермасом, постмодерн видится как одна из версий модерна: «Модерным, современным <…> считается то, что способствует объективному выражению спонтанно обновляющейся актуальности духа времени. Опознавательным знаком таких произведений является "новое", которое устаревает и обесценивается в результате появления следующего стиля с его "большей новизной"»[37]. Уже с XIX века этому способствует провозглашение идеи проекта как одной из самых распространенных в теоретическом поле современности. Препятствуя этому, Мишель Фуко с иронией заметил: «… наивысшее удовлетворение приносит не установление доказуемых систем, а, напротив, те дисциплины, которые нам открывают возможности, программыкоторых мы намечаем и которые препоручают другим свое будущее и свою судьбу»[38].

По сути дела, поясняет Лиотар, в условиях появления новых языков спекулятивная или гуманистическая философия вынуждена аннулировать свои функции по легитимации: «…никто не говорит на всех этих языках, нет универсального метаязыка, проект “система-субъект” провалился, <…> мы погрузились в позитивизм той или иной частной области познания»[39]. В противоположность интерпретации «модерна» как «незавершенного проекта» у Хабермаса (такая интерпретация современности однозначно принимается музыкознанием) положение Лиотара о кризисе «метапринципа» может означать отмену ставших незаконными требований современности. Такой образ мыслей вводит второе важное понятие, которое первоначально разрабатывалось в контексте «деконструкции», философском течении, которое не переходит в постмодернизм. Деконструкциявоплощает идею структурности структуры, которую Деррида связывает с ницшеановской критикой метафизики, с критикой таких понятий, как бытие и истина , которые он заменяет понятиями игры, истолкования и знака ; с фрейдовской критикой самоналичия, «то есть сознания, субъекта, самотождественности, сходства и принадлежности самому себе»; и, конечно же, с «хайдеггеровской деструкцией метафизики, онтотеологии, определения бытия как наличия»[40].

Лиотар заявляет при этом, что место «больших рассказов» теперь займут гетерогенные «языковые игры », которые могут узаконить только частичное знание и поэтому не требуют для себя никакой универсальности. Новые «языковые игры» («локальные структуры», по Булезу) требуют новой конструкции знания, которая определит иерархию и господствующие структуры между языковыми играми, правда, не всегда направленными на «благоразумное» согласие,как это представляет Янис Ксенакис в своей критике крайностей музыки ХХ века. Одна из них, связанная с последователями информационной теории и кибернетики, идентифицирует музыку с сообщением, коммуникацией и языком, что является, по Ксенакису, схематизацией и ведет к абсурду. Другой крайностью являются интуитивисты; в общем, их можно разделить на две группы: «графисты» (представители этой группы превозносят графический символ над звуком и делают род фетиша из него — в этой группе модно не писать ноты, а создавать разновидность знаков, так что музыка оценивается согласно красоте изобретения.) и те, кто под влиянием «хэппенинга» добавляет спектакль в форме экстрамузыкального сценического действа, который декорирует музыкальное исполнение. Обе группы разделяют, как пояснил Ксенакис, романтическую позицию: они верят в непосредственное действие, не связанное с контролем разума; в действительности они отрицают музыку и берут ее вне ее самой[41].

Возникает новая кодировка культурного, эстетического, политического и т. д. пространства, сориентированная тем, что множественность является, очевидно, главной мыслью современного общества и особенно современного искусства, уже осуществляемой во многих областях. Множественность (техник, методов композиции, стилей и т. п.) — это то, что сегодня нужно принимать как третий, постулируемый постмодернистами, критерий постмодерна, наряду с тезисом о «конце больших рассказов» и деконструкцией. В развитии этого концепта намечается тенденция возврата к Канту, чтобы показать: сам разум стал фрагментацией в познавательной, моральной и эстетической областях, множественным числом («царством количества», по Рене Генону). Поэтому его роль как универсальной инстанции посредничества не может более поддерживаться, и представление о линейном, культурном или общественном прогрессе, как общем осуществлении одного из «проектов модерна», отвергается.

Продолжение дискуссии о постмодернизме вращается вокруг особого вопроса: какова роль искусства в качестве инстанции посредника между различными «языковыми играми». В этом пункте дискуссия раскалывается на готовые ответы и вместе с тем подразумевается, что под «постмодернизмом», в конечном счете, каждый может понимать то, что он хочет: «договаривание модерна», развитие которого было прервано послевоенным авангардом, «договаривание» жанра симфонии; всевозможные «нео» и «ретро» как метод постмодернизма; кризис концепции субъективности; ограничение выразительности акусматики (музыка, созданная в студии и затем перенесенная в концертный зал, тер. Бэля) обыденным слушательским опытом; политехнику (множественность техник), миксотехнику (смешение техник), полисистему, мультимедию, свободную технику и т. д. И вновь вспоминают критику Канта, который уже разрабатывал фатальную альтернативу под названием антиномии вкуса. Достаточно вкратце напомнить о ее трудности. Если вкус не определен (нормами, правилами, эстетическим воспитанием), тогда эстетика не может быть аргументирована, и «чувство остается погруженным в интуицию, где ценны все суждения и все кошки серы» (Ж.-Ф. Лиотар). Напротив, правило, как поясняет Булез, «не может загораживать от духа приключения, но может усилить дух изобретательства, облегчая его задачу и содействуя выявлению будущих возможностей» (текст «Стравинский: Стиль или идея? Хвала амнезии»)[42].

Выход из этой ситуации возможен путем анализа и разработки критериев постмодернизма, как, например, у Томаса Куна в «Структуре научных революций» (1982) [11]. Здесь сделано наблюдение, что в естественнонаучных областях прогресс также не заключается в линейном постоянном усовершенствовании существующих теорий. При этом Кун разрабатывает два понятия, которые имеют большое значение для дискуссии о постмодернизме. Чтобы объяснять данный естественнонаучный феномен (например, преломление света в воде), несколько концепций теории, так называемые «парадигмы », которые могут объяснять соответственно часть феномена, конкурируют при определенных обстоятельствах, (например, учение о цвете Гете — с моделью частицы света). Вместе с тем научный прогресс требует в решающих моментах коренной смены преобладающих парадигм и замены их новыми. Такой процесс в науке обозначается как «изменение парадигм» и сравнивается, вероятно, утрировано, с научной революцией . К примеру, коренную смену главнейшей музыкально-эстетической парадигмы Ю. Н. Холопов связывает с вытеснением из структуры произведения песенной формы[43], еще хранившей историческую память о триединстве музыки, поэзии и танца. Отказ от мусической основы классического тематизма он обосновывает эстетическим принципом новейшей музыки, который лежит в области сонорики — третьего музыкального измерения (после горизонтали-мелодии и вертикали-гармонии). Сонорика — (в отечественном музыкознании) музыка звучностей, когда единицей материала является не отдельный звук, а группа звуков (сонор, поле, масса, массблок, «звуковая магма», «полифония гетерофонии гетерофоний», «звуковая пыль» «облака», «уколы», полосы, ленты и т. д.). Однако является ли это прогрессом в истории музыкального языка, техники, способов сочинения и вообще музыки? «Ничего более прекрасного быть не может и не будет», — говорил в свое время Гегель о классической форме[44].

Свои размышления о новой парадигме музыки Карлхайнц Штокхаузен излагает в тексте «Хартия молодежи» (1968) [38]. Художник в процессе духовной концентрации, медитации, особого настроя сознания снимает контроль разума над процессом творчества и предоставляет себя в качестве орудия или проводника более высоких духовных сил или энергий — сверхчеловеческих, космических, божественных. Только таким образом, через творчество художника выражается не выражаемая иным способом более высокая духовная реальность.

На сегодняшний день Штокхаузеном написано 370 отдельных сочинений, издано 10 томов «Текстов о музыке» и ряд буклетов, включающих эскизы и объяснения его собственных работ. Манифест «Хартия молодежи» был написан для парижского Journal Musical в то время, когда под впечатлением книги «Человеческий цикл» индийского йогины, мыслителя и поэта Шри Ауробиндо возникли тексты К. Штокхаузена под названием «Из семи дней», а за ними — «интуитивная музыка». Этот период композитор описал как «в высшей степени фантастический опыт», который открывался ему в течение семи дней «без единого перерыва». Этим опытом интуиции и этой музыкой Штокхаузен противопоставил себя «моде преуспевающих интеллигентов на послевоенного Сартра», все из которых, по словам Штокхаузена, «были и есть полные нигилисты»[45].

Cегодня под нигилизмом понимают разрыв традиционной фигуры связи, развязанность как форму существования всего того, что напоминает связь: между человеком и природой, между людьми, между группами и полисом, между жизнью смертной и жизнью вечной и т. д.; разоблачение «технического нигилизма» всегда коррелирует с ностальгией по таким отношениям. Текст «Хартия молодежи», интуитивная музыка Штокхаузена близки т. н. сверхрациональному автоматизму : и там и здесь художник в процессе духовной концентрации, медитации, особого настроя сознания снимает контроль разума над процессом творчества и предоставляет себя в качестве орудия или проводника более высоких духовных сил или энергий — сверхчеловеческих, космических, божественных. Только таким образом, через творчество художника, выражается не выражаемая иным способом более высокая духовная реальность. Этот тип автоматизма (различают механический, психический и сверхрациональный автоматизм) использовали в своем творчестве многие религиозные художники древности и Средневековья. Однако в отличие от художников прошлого (создателей икон, например), не стремящихся к осознанию своего художественного опыта в теоретической форме, Штокхаузен ясно формулирует его основные положения. В семи тезисах кратко перечислим положения этого манифеста[46].

Необходимость выбора . Современная ситуация, поясняет Штокхаузен, заключается в том, что «повсюду в мире люди испытывают давление и чувствуют панику из-за неизбежной эволюции». Стоящие у власти потеряли веру в гуманизм. Они считают себя избранными, потому что обладают средствами физической мощи — располагают моральными, политическими и религиозными системами и догмами, которые «исключают больше, чем порождают». «Инженеры разума» проиграют все же свои «нечестивые войны», потому что закостенели и не окрылены сверхразумом высшего существа. Большинство же практикующих музыкантов работают автоматически и бессознательно. Они потеряли тот энтузиазм, который имели в дни ранней юности, когда решили стать профессиональными музыкантами.

Свой выбор Штокхаузен описывает следующим образом: «До 1960 года я был человеком, который соотносился с Богом и с Космосом через католицизм. Эту религию я выбрал, чтобы противопоставить себя моде преуспевающих интеллигентов на послевоенного Сартра <…>. Затем я соприкоснулся со всеми религиями. В Японии я молился Будде, хотя крещен христианскому Богу, затем Богам майи и ацтеков, я жил на Бали и Цейлоне и почувствовал, что все религии — стороны одного лица. Для меня ничто не мыслимо без универсального Духа, который управляет целым. Я же – часть этого целого и Божественный ребенок».

Этапы исторической эволюции . Чтобы совершить революцию по всему миру, необходимо осознать тот рубеж, на котором находится все человечество. В эволюции мира, поясняет Штокхаузен, было несколько таких рубежей: появление первых живых растений из неодушевленной материи, первых животных из царства растений, появление первого человеческого существа из царства животных; появление новой стадии разума. Согласно Штокхаузену, стремление каждого человеческого существа выйти за пределы самого себя, имеет целью достичь высшего разума . Именно сегодня высший разум настолько силен в некоторых людях, что они близки к тому, чтобы стать высшими существами, аналогично тому времени, когда сознание стало настолько сильно в некоторых животных, что они развились в человеческих существ.

Критика разума . Человек может стать высшим существом, если он научится критически относиться к собственному разуму. Для этого каждый человек должен преодолеть эгоцентричность и боязнь потерять себя во время этого процесса. Вместе с тем человек должен избегать создания новых систем, поскольку они являются продуктами разума. Разум же в настоящее время стал «единственным правителем тела». Соответственно душа, передавая всю силу «бывшему слуге», разуму, становилась собственной «пленницей». Не направляемый высшим вдохновением от сверхразума, разум непрерывно переорганизует все, хранимое в нем самом, утверждает все, что ему нравится, отвергает то, что ему не нравится, и в результате может использоваться для всего — подтверждать любые мнения, доказывать и опровергать все, что угодно.

Структура высшего Эго . Первична индивидуальная душа, установившая контакт со вселенской душой. Установить контакт — значит признать высшее знание или высшее существо, сокрытое в нас самих, которое не подвержено разрушению, атомному делению, которое не имеет границ.

Социальная утопия . Достижение высшего разума ведет, по Штокхаузену, к редукции (аннулированию) правителей, генералов, олигархов, статистиков, политиков, религиозных фанатиков, лидеров профсоюзов и специалистов в администрировании. Не нужны будут даже советы церковных святых. И лишь к советам тех святых, которые служат всему человечеству и достигли вселенского сознания, простирающегося за пределы расовых и религиозных различий, мы будем обращаться.

Метод медитации . Для достижения высшего сознания музыкантам необходимо: а) начинать с простейших медитативных упражнений, следуя своему внутреннему голосу; б) добиться осознания того, для чего живет каждый, для чего живут ВСЕ. Будущее, согласно Штокхаузену, — это высший разум, бесконечно возвышающий нас вверх, все выше и выше (ср. с призывом В. В. Кандинского «вперед и вверх» как единственным путем в искусстве: «О духовном в искусстве»); в) расслабить тело и сделать его восприимчивым к вибрациям наивысшего сознания; позволить колебаниям вселенной проникнуть в наше индивидуальное человеческое бытие; г) зажечь огонь стремления вверх в других, подготовить путь для прихода высшего человеческого существа, сокрытого в нас самих.

Функция музыки . Поскольку музыка касается всего мира в целом, «музыка должна быть не просто ванной для массажа тела, звуковой психограммой, или мыслительной программой, состоящей из тонов. Она должна, главным образом, являться потоком сверхсознательного космического электричества, переносимого в звуке» (ср. со школой «сатурации» французского композитора Ф. Бедроссяна, т. е. с идеей усиления звучности инструментов, текстуры звукового пресыщения внутри легитимированного пространства).

Идея «несоизмеримости» нашла отражение у композиторов послевоенного авангарда. В одной из ранних работ, посвященной обоснованию новой ментальности, к «великой пятерке» современной музыки Булез относит А. Веберна, И. Стравинского, А. Шёнберга, А. Берга и Б. Бартока («Направления в современной музыке», 1957)[47]. Вклад Стравинского связан с сохранением и даже усилением «первичных вех», освободивших сознание для развития ритма. Очерчивая эволюцию Бартока в эссе «Барток: музыка для струнных, ударных и челесты», Булез подчеркивает: работа Бартока над фразой привела его к ограниченному хроматизму, почти такому же, как у Берга и Шёнберга, благодаря чему он достиг целостного индивидуального стиля, который представляет собой баланс между фольклором и профессиональным искусством, между диатонизмом и хроматизмом[48]. И, наконец, в Нововенской школе, серия была осознана вопреки формальным предубеждениям, но... достигла своего полного расцвета только с Веберном, который сделал ее «сущностной тканью» (essential fibre ) целостного звукового пространства. Поиски новой ментальности волновали и Штокхаузена. В тексте «Точки и группы» (1971) он говорит о шести композиторах современности, оказавших непосредственное влияние на новую музыку: Шёнберг, Веберн, Берг, Стравинский, Барток и Варез.Назван также Корбюзье, который пробовал заложить основу нового метода архитектуры на синем и красном ряде пропорциональных мер. Сильное влияние на музыкантов начала пятидесятых, согласно Штокхаузену, оказали некоторые книги для «общего чтения» Эйнштейна, Гейзенберга, биологов, подобных Вейзакеру, или Норберту Вейнеру. В результате этих влияний изменяется субстанция музыки: «…тогда как вся музыка до того исторического момента, даже музыка Веберна, была сделана, используя некоторые гештальты, объекты подобные теме или мотиву, <…> в музыке, написанной с 1951, присутствовал явный дух нефигуративной композиции. Мы пробовали избежать всякого повтора фигур, и через это нам стало очевидно, что путь, каким звуки были организованы, был самым важным аспектом, а не специфический гештальт, который происходит в данный момент»[49].

Вместе с тем отсутствие объективной точки зрения (к прим., песенной традиции) в музыке послевоенного авангарда ведет к гипертрофии личности во всяком видении мира. Обязательная для современности проблема субъекта становится впредь проблемой «субъективности» в смягченном смысле, когда этот термин означает «случайность и эмоциональность» (Э. Морен), т. е. глубокое вопрошание себя о самом себе, фундаментальное изучение реальности и поиск истины : принципы игры, аддитивности, нанизывания деталей в музыке Дебюсси, принципы неопределенности и постижимости в музыке Веберна, «очарование невозможностей» у Мессиана, синтез строгой рациональности и «алеа» в музыке Булеза, «стохастическая композиция» Ксенакиса, интуитивная, космическая и всемирная музыки Штокхаузена, хаос как эстетическая категория в музыке Кейжда, красота как «отказ от привычки» в музыке Лахенмана (и мн. др.).

Обозревая сказанное, становится понятна проблематичность принятия постмодернизма как историко-эстетической категории музыковедением, которое послушно подхватило мысль о множественности, но которое, тем не менее, часто пренебрегает ведущим значением понятия «несоизмеримости».

О методе

Два слова о методе нашего комментария. Мы исходим из той мысли, что всякий звуковой континуум может быть «прочитан» согласно его энтропии, или его негэнтропии в зависимости от того, рассматривается ли его беспорядок (хаос) или его порядок. Как разделен этот континуум на более или менее регулярные интервалы, как переносят начальную модель на целостное звуковое пространство? Это интересные представления, так как они подвижны, активны и производят переменные семантические поля. В теории Новой музыки как раз не хватает таких представлений, которые могли бы поддержать утопию о дифференцированном новом звуковом континууме (в инструментальных glissandi, к примеру, господствующим факторомостается недифференцируемое качество) и освободиться от застывшей в своей ограниченности темперированной тональной иерархии звуков.

Так, баланс («равновесие») статической формы Штокхаузена в композициях «зодиального комплекса» (т. е. композициях, основанных на двенадцати мелодиях «Зодиака»: «Музыка в животе»для шести ударников, 1975; цикл «Зодиак. Двенадцать мелодий для звездных знаков» для любого мелодического и/или гармонического инструмента, 1975; «Сириус» для четырех солистов и электронной музыки, 1975–77 и др.), частичная симметрия гармонических констелляций Булеза в «Молотке без мастера»[50] является нулевой суммой, полученной в результате борьбы двух противоположно направленных процессов — дезорганизующего процесса (возрастающая энтропия традиционного звукового континуума в силу его пассивности в производстве какой бы то ни было новой структуры) и реорганизующего процесса (негэнтропия как принцип подвижного, заново осуществляемого разделения звукового континуума). Проблема эквивалентности негэнтропии/информации заключается в том, что в сложном мышлении Новой музыки негэнтропия возникает одновременно и как активный процесс, и как организационное качество. Различие следует проводить между негэнтропией-процессом, который относится к организующему принципу (к прим., принцип равновесие/колебание относительно основного звука в мелодии-формуле «Весов» Штокхаузена) и негэнтропией-мерой, которая количественно определяет состояние нового звукового континуума (такова интервальная техника «+» и «–», ритм формулы «всегда короткий, длинный» в той же пьесе Штокхаузена).

О музыкальном языке

Наконец, язык — понятие, сильно атакованное и, прямо-таки, отрицаемое. Как это случилось? Музыкальный язык был действительно общим кодом в течение прошедших столетий: вспомним, прежде всего, западную культуру, на которую ориентирована наша современная музыка. Ситуация с внеевропейской музыки гораздо яснее в этом отношении: здесь невообразимо было выражать что-либо вне совместного, известного, признанного кода, в пределах которого личность стремилась к совершенствованию. В случае устной передачи личность практически исчезает, и поле предоставляют анонимности, где важно коллективное выражение, которое каждый непременно признает или преобразовывает по своему усмотрению, смотря по тому, привязана ли пьеса к религиозным, общественным табу, или к свободному времени.

Развитие западной музыки, напротив, все больше выражает конфликт между языком и индивидуумом, между коллективными средствами коммуникации и индивидуальными средствами выражения; в результате языко вой эволюции, гипертрофии понятия личности индивидуумы формируют язык по своему желанию и личным потребностям. Это отражается к началу XX столетия в «ликвидации общего кода» (Булез) — тональности — в пользу кодов, результаты которых почти полностью зависели от личного решения. Сегодня композитор в различных областях своей деятельности ставит под сомнение любой язык, который не является исключительно индивидуальным, который не служит практически только его собственному употреблению; другими словами, композитор владеет языком, на который он в какой-то мере имеет исключительный патент. «Кто думает сегодня еще о том, что добивается коллективного языка в музыке? Шёнберг и Венская школа были, наверное, последними на западе, которые увлекались этой утопией»[51].

И все же композиторы Новой музыки принимают понятия организации, решения, выбора. Это значит, что каким бы ни был личный язык, он имеет опоры, которые установлены, правда, индивидуально, но установлены на основе «системы координат», чтобы застраховать значение произведения. Звук здесь все еще как составная часть системы. Проблема связи решает все; материал отсылает к структуре, он выбирается в зависимости от нее. Можно также перевернуть предложение и сказать: структура (форма, по Аристотелю) выбирает материал. Так, в струнном квартете «Four» (1989) Дж. Кейджа каждый из исполнителей может воспроизводить любую из 4-х партий, предложенных автором (порядок вступления инструментов Кейдж оставляет на усмотрение исполнителей). Хронологически музыкальный материал здесь также организован (правда, не посредством ритма и метра): композитор указывает в партитуре четкие временны е границы каждой синтаксической единицы текста (т. н. техника временны х пределов).

Следующий шаг в трактовке языка — рассматривать материал звука независимо от кодов личного языка. Каждый феномен является тогда по собственному почину музыкой. Согласно этому концепту, все, что приближается к категории колебаний звука, принадлежит музыке: происходит ли шум ежедневной жизни, природный шум, звук, который идет от культурных феноменов или из технологического применения: напр., стук пуант в ставших наиболее популярными одноактных балетах «Морскиептицы» («Beach birds», 1991) и «Xover» (2007) Дж. Кейджа / М. Каннингема. Каждый объект звука может возвышаться (такова, к прим., реальность «найденных объектов» М. Дюшана или Дж. Кейджа). Основная идея тандема Мэрса Каннингема и Джона Кейджа — полная независимость танца от музыки. (Типичные черты contemporary dance как сплава энного количества техник, способов работы с движением и самобытного творчества хореографа — хореографическая алеаторика/«случайность», непоследовательность, свойственные театру абсурда, дегуманизация и некоммуникативность, изменение отношения к костюмам, музыке и другим компонентам театрального действия.). Согласно Дж. Кейджу и М. Каннингему, каждое из искусств самодостаточно; но, тем не менее, во время спектакля они составляют одно целое художественное событие[52]. И это понятно: в ситуациях большой плотности информации восприятие теряет интерес к фактам, если ему не удается поставить их в связь друг к другу.

Как раз о такой интуиции писал в свое время Марсель Пруст: «Наше лишь то, что мы сами извлекаем из мрака, в который погружены, и то, чего не знают другие»[53]. Однако идея полной независимости танца от музыки кажется абсурдной рядом с высказыванием Адорно: «…сущность балетной музыки такова, что она предписывает физические жесты, кроме того, и способы поведения»[54].

Становится очевидным, что здесь мы имеем дело с тотальным отрицанием языка как связного и органического целого.

Но имеется еще другая концепция языка, которая основывается на стилистических заимствованиях (техника полистилистики — в отечественной терминологии: о социальной сути феномена отечественной полистилистики см. раздел «Сравнительный анализ 15 квартета Д. Д. Шостаковича и Фортепианного квинтета А. Г. Шнитке (к проблеме генезиса полистилистики)»[55]. Ее представители ожидают от языка чего-то вроде универсальности. Но вопрос остается открытым, идет ли при этом речь о настоящей универсальности или только о функции открытости, за которой стоит идеологический стандарт и его поэтическое оправдание. Находят выразительные возможности сегодняшнего словаря слишком суженным. Желают эти выразительные возможности расширять: не «вниз по течению», к будущему, а «вверх по реке», к истокам, и таким образом оживить прошедшие миры и их интегрировать. В одном случае пытаются применять языковое понятие ко всем событиям звука любого вида, в другом случае — распространить его на все культурные и исторические события звука(что уже произошло в литературе у сюрреалистов и Джойса: феномен не нов).

В обоих случаях имеет место классификация (интонаций, риторических фигур, знаков и т. д.). Вспомним пассаж из романа «Имя розы» У. Эко: «Я мог бы продолжить этот перечень, о, всего на свете привлекательнее перечень в своей неизъяснимой наглядности!» Однако тотальный каталог в музыке так же абсурден (в его стремлении классифицировать все, что можно классифицировать, и даже то, что нельзя классифицировать), как и тотальное отсутствие классификаций, о чем с иронией пишет Булез:«мы суммировали в нашем детстве: 3 яблока + 5 ножей = 8 лягушек. Поэтика может быть симпатичной, однако она все же ограниченна и не способна к обновлению»[56].

Поэтому сегодня необходимо и показательно исследовать комплекс проблем изобретение / техника / язык в «единой связке»[57].

Парадоксы восприятия Новой музыки

Стремление композиторов новой музыки к изменению основ музыки выражает классическую тенденцию: новая музыка испытывает необходимость в переосмыслении однозначности тонально-тематического основания — «поскольку мир есть то, чем он стал» (А. Бадью). Переосмысления основ музыки идет разными путями. Вместо тактового метра и метрического периода — «ритмические персонажи», открытые такты, «добавочные длительности», числовой ряд, индивидуальная ритмика (Стравинской, Мессиан, Кейдж, Веберн, Булез, Штокхаузен и др.); вместо классической мажоро-минорной тональности и темы — мотивно-тематическая трактовка серии у нововенцев, «звуковая магма» Лютославского, «масса» Вареза, разного рода соноры, группы и констелляции в цикле «Молоток без мастера» Булеза, формулы и суперформулы Штокхаузена, спектры звука в спектральных композициях французских композиторов, Мюрая, Гризе, Левинаса (и др.). Сочинение импульсов и новых тембров в электронной и спектральной музыке открывает новые, еще совершенно девственные акустические просторы, в то время как «путешествий от макрофонии к микрофонии и обратно» (трактат «Структурирование тембров в инструментальной музыке»Жерара Гризе) предполагает спектральные анализы инструментов (сонограммы и спектрограммы), которые обязательно должны быть добавлены в устаревшие трактаты по оркестровке, все еще используемые композиторами XX века.

Сценическую концепцию, построенную на жестах и движении вокалистов по сцене, демонстрирует Лючано Берио в «Круге» (1960) (с другими современными композиторами 60-х г. его объединяет не только техника коллажа, но и склонность к экспериментальному театру). Однако в «музыке в картинах» «Девочка со спичками» (1997) Хельмута Лахенмана пространственная композиция-инсталляция уже заменяет привычное сценическое действие: видеоряд, проекция кукол, проекция лиц хористов[58]. В крайней антитезе к театральной форме стоит «Опера для флейты» Сальваторе Шаррино[59] — опера внутреннего анализа звука, в которую вошли пьесы для флейты, написанные для разных исполнителей в разные годы, с 70-х по 80-е. С одной стороны, «инструментальный театр», представленный одним флейтистом, упраздняет либретто/голос/оркестр; с другой — режиссером добавлен плюрализм театральных аксессуаров: занавес, цветовое решение, визуальный ряд картин, фото современных художников, танцор, чья хореографическая пластика спонтанно координирует с естественными телодвижениями исполнителя, как в пьесе «Аура вдали (All’aure in una lontananza )». Опера способна быть мужественной, величавой, великолепной, даже по-своему красивой — помпезной, заносчивой, бравурной красотой. В ней могут наличествовать глубина, жестокость, страсть. Отказавшись от многого, оставим главенство музыки, новой по исполнительской и композиторской технике; также для формирования новой звуковой эстетики поставим в центр «освобожденное восприятие» (Лахенман): «переход от привычного слышания к новому восприятию, определённому через структуру»[60] — таковы сущностные принципы в преодолении кризиса жанра оперы.

Начиная с момента возникновения электронной музыки, изменен процесс реализации сочинения (манифест К. Штокхаузена ««Четыре критерия электронной музыки»[61]). Так, реализация на восьмиканальной пленке написанного по заказу западногерманского правительства и посвященного двухсотлетию США сочинения «Сириус» для электронной музыки, трубы, сопрано, бас-кларнета и баса Карлхайнца Штокхаузена проходила в студии западногерманской радиостанции (WDR) в Кёльне и длилась почти два года (с июля 1975 по март 1977). В течение этого времени были созданы звуки электронной музыки на синтезаторе EMS Synthi 100 (за исключением конкретных звуков, таких как, шаги по снегу и по ломающемуся льду, треск горящего дерева, бульканье и журчание ручья, свист и вой ветра в части «Представление» ).

Справедливо, что переосмысленное основание новой музыки изменяет искусство восприятия, слушания. В пятом томе своих десятитомных «Текстов о музыке» Карлхайнц Штокхаузен перечисляет их в следующем порядке. Искусство слушания «понемногу развивается» (сегодня каждый, кто хочет, может пойти в концерт, купить диск, прийти к друзьям и послушать; он может слушать в наушниках и часто слушать музыку в неограниченном объеме, до мельчайших подробностей); следовательно, «нужно регулярно заниматься им тем, кто хочет проникнуть в глубину музыки». Чрезвычайный «взрыв педагогики» (стремление все объяснить, использовать все для педагогических целей) развивает интеллектуальное восприятие музыки лучше, чем до сих пор. (Этот вывод относится к Германии, где искусство музыки является более жизненным, нежели в других странах.)

Вывод Штокхаузена: «поскольку восприятие музыки большей частью поверхностно, то мою музыку слушают лишь специалисты. Это все же не то, ибо музыка предназначена для каждого, для всех. И, причем, вся музыка»[62].

Сегодня с наступлением медийной эпохи, когда культура, бывшая когда-то средством просвещения умов, стала средством вытеснения, обесценивается сам феномен слушания. Социальный диагноз Лахенмана (текст «Об осязании и постижении музыки — опыт описания для детей»): «мы явно живем в обществе безмолвия с его ложно понимаемой готовностью к общению, в чем нас уверяет неразбериха в средствах массовой информации, включая ложно понимаемую и издавна старательно практикуемую заботу о поддержании культуры, которая не столько коренится в культуре, сколько паразитирует внутри культуры, и которая в угоду благостно настроенному потребителю искусства культивирует и утверждает образ человека, который уже давно отвергнут действительностью»[63].

Деятельность духа в широком смысле слова предполагает критическое мышление. Именно в этом смысле открывать для себя нечто новое означает «обучение и изменениепод воздействием нового опыта»; однако открытие нового означает помимо этого также и «постижениесамого себя какподверженного изменению и раскрытию»[64]. Поэтому к «обучающему» ладотональному основанию музыки добавлены еще три существенных для слуха аспекта восприятия — их становится четыре: тональность — телесность — структура — аура (текст «Четыре основных положения музыкального слуха»[65]; и они универсальны: «не существует музыки, которая не была бы воспринята любым слушателей непосредственно и интуитивно во взаимодействии этих четырех аспектов»[66].

Тональность , как основа нашей музыкальной традиционности и эстетических условностей, преобладает в повседневности нашей музыкальной жизни; она определяется бесконечно напряженной диалектикой благозвучия и диссонанса. Впечатление от тональности, как бы оно ни было затерто, является «переживаниемотождествления с собой и обществом», своеобразным «эмфатическим опытом», что придает ему поистине мистическую жизненность и силу существования.

Телесность звучащего, то есть акустически узнаваемые особенности материала. Этот аспект раскрывается в ходе разложения тональных категорий при использовании техники вариаций и разработки, которые радикально связанны с акустическими особенностями материала. Напр., звучание каденции, тембрзвука, флуктуирующийзвук(колебание звука, т. е. статическийвременно й опыт, образованный из периодических движений), текстурный звук (к прим., уличный шум в определенной части города, формально описываемый как статический временно й опыт, образованный из разнообразия гетерогенных единичных событий).

Материал познается как структура , то есть, «как продукт сознательно организованного вмешательства в ранее установленные порядки»[67]. Это определение структуры является духовной и поэтической инстанцией, оно склоняет сознание к волевому акту, который осмысленно вторгается в материю и по-новому ее освещает, оценивает, дополняет, углубляет — изменяет. В основе этого определения структуры лежит не только категория порядка, но также опыт отрицания. Так, изобретением препарированного фортепьяно (с болтами, винтами и т. п., помещенными в и вокруг его струн, которые навсегда изменили его облик и потенциал) Кейдж ответил на вопрос, заданный им в одном из писем: «Как мог бы этот инструмент, столь символизирующий музыку XIX-го столетия, представлять интерес для нас теперь, здесь, в XX-ом?»

Аура , то есть характерный вид доверия, «царство ассоциаций, архитипичных, магических проявлений» (В. Беньямин). Впервые Беньямин вводит понятие «аура» в своей работе «Произведение искусства в век его технической воспроизводимости» (1936). Позже этот термин употребляет Теодор Адорно («Социология музыки», 1962): он интерпретирует его как наиболее близкую опере характеристику, объясняя одну из причин упадка оперы — упадком ауры. (Премьера оперы «Тёмное время» Б. Фернейхоу, посвященная жизни и гибели Вальтера Беньямина, с успехом прошла в 2004 году в Мюнхене). Аура — «встреча» с идеальным звуковым представлением. Аура действует под влиянием структурирующего вторжения композитора, следуя, всегда одновременно как отдаляющаяся, иногда даже как отчужденная. И как раз это удаление является предпосылкой творческого обращения со средствами; однако там, где оно будет воспринято только как отчуждение, оно приведет к конфликту между музыкой и публикой.

Четыре основных положения слушания музыки взаимодействуют с четырьмя условиями материала (тональным, чувственным, структурным, жизненно важным). Однако взаимодействие четырех основных положений слушания Новой музыки с условиями материала не может привести к однозначным интерпретациям, не говоря уже об однозначно эстетических или композиционно-технических выводах и доктринах: каждая взаимосвязь в материале многозначна, сама состоит во взаимосвязях, это некий конгломерат из взаимосвязей, осознанных, неосознанных, обдуманных, необдуманных, рациональных, иррациональных. Подобного рода конгломерат из взаимосвязей выбивает любой рецепт, как из рук композитора, так и слушателя: универсальный метод анализа искусства — утопия!

Теория типов звука, основные критерии поля музыкального слуха и восприятия Лахенмана развивают тезис Адорно: «неформальная музыка» (musique informelle ) исходит из «тенденций материала», из диалектики «особенного»; адорниановская категория «материала» становится категорией, которая «не только интерпретирует историю, но и делает историю» (Дальхауз)[68]. И если «слушание беспомощно без мышления» (Лахенман), то мышление — это превосхождение. Это означает, что помимо критического рассмотрения,необходимого дляопределения структуры,мышление и структурные техники должны все время исходить из нового контакта с действительностью, т. е. привычные реальные определения материала должны быть поставлены на карту, проиграны, вновь найдены и заново дефинированы.

Современная музыкальная композиция имеет богатое будущее — это подтверждает растущее число студий, центров, фестивалей и ансамблей современной и Новой музыки; среди зарубежных назовем французский камерный оркестр Ensemble Intercontaporain (1976), американский Кронос-квартет (1973), нидерландский Аско-Шёнберг (2008), немецкий Die Reihe (Ряд ), швейцарские Collegium Novum Züric , PHOENIX Ensemble , UMS` n` JIP ; среди отечественных — Московский ансамбль современной музыки (МАСМ, 1990) Студию новой музыки (1993), Галерею актуальной музыки (GAM-Ensemble, 2010). Однако период, который музыкальная композиция проходит сегодня, призывает композиторов исследовать настойчивее, чем раньше проблемы, которые могли решаться на других стадиях истории более или менее стихийно.

Примечания

Примечания

[1] 6, с. 234.

[2] 21, с. 17.

[3] 7, с. 10.

[4] 19.

[5] 1, с. 311, 323.

[6] Речь идет о выработанной Делёзом «машинерии симулякра» как «отвержении всякого притязания на субъективность» [3, с. 19] применительно к желанию, воле, выбору, или структуре (как машине по производству смысла).

[7] См. об этом: 24.

[8] 1.

[9] 17.

[10] 22, с. 260–267.

[11] 4, с. 82–110.

[12] 20, с. 13.

[13] 8, с. 54–61.

[14] 31, р. 31.

[15] 30, р. 16.

[16] 27, S. 35–36.

[17] 18, с. 249.

[18] 29, р. 73.

[19] Ibid., р. 98.

[20] 9, с. 215.

[21] Cм. об этом: 13, 70–72, 211–245.

[22] 31.

[23] 31: лекция опубликована в переписке как письмо № 1.

[24] 31, р. 91.

[25] Ibid., р. 97.

[26] 31, p. 40.

[27] См. об этом в моих книгах: 15, c. 38–50; 14, с. 85–12.

[28] 5, с. 74.

[29] 2, часть 1 «Шёнберг и прогресс».

[30] 35, S. 2.

[31] 26, р. 55.

[32]34. S. 90.

[33] 19, с. 96.

[34] 31.

[35] О Третьей фортепианной сонате Булеза, ее поливалентной композиторской технике в контексте проекта «Книги» Малларме см. главу «К идее движущегося универсума : Третья фортепианная соната» [14, с. 186–210].

[36] 9, с. 8–9.

[37] Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект : [Электронный ресурс] : URL: http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/Philos/Article/Hab_Modern.php.

[38] 25, с. 202.

[39] 13, с. 99.

[40] 10, с. 409–410.

[41] 39, р. 181.

[42] Цит. по: 14, с. 301.

[43] Холопов, Ю. Новые парадигмы музыкальной эстетики ХХ века [Текст] : [Электронный ресурс] : http://www.kholopov.ru/

[44] 6, с. 231.

[45] 38. P. 44.

[46]38, p. 44–47.

[47] 28, р. 224–225.

[48] Ibid, p. 346.

[49] 36, p. 33.

[50] См. об этом: 14, с. 163–185.

[51] 32, S. 62.

[52] An interview with Merce Canninghem and John Cage – Миннесота, 1981 [Видеоматериал] / http://vk.com/video28878106_

[53] 18, с. 246.

[54] 2, c. 270.

[55] 15, с. 86–120.

[56] 32, S. 66.

[57] 32, S.17.

[58] Cм. об этом: 16.

[59] Сальваторе Шаррино (Sciarrino, р. 1947, Палермо) — «новое и последнее слово» итальянской музыкальной культуры. Профессор в консерваториях в Милане, Перудже и Флоренции, член Национальной академии Санта-Чечилия.

[60] 12. Во внеструктуральной «теории связки» (мысли и Бытия) Делёза новшество образует складку прошлого: любое новшество является отбором из прошлого путем сгиба, уплотнения.

[61] Пер. с англ. в кн.: 15, с. 225–238.

[62] 37, 669–700.

[63] 35, S. 162.

[64] Ibid., S.163.

[65] 35, 54–62.

[66] Ibid., S. 61.

[67] 35, S. 57.

[68] 33, S. 350.

Библиография
1.
Адорно, Т. Эстетическая теория [Текст] / Пер. с нем. А. В. Дранова. М.: Республика, 2001. C. 234, 311, 323.
2.
Адорно, Т. Философия новой музыки [Текст] / Пер. с нем. Б. Скуратова. М.: Логос, 2001. С. 17, 270.
3.
Бадью, А. Делёз «Шум бытия» [Текст] / Пер. с франц. и посл. Д. Скопина. Фонд научных исследований «Прагматика культуры». М.: Логос-альтера, 2004. С. 10, 19.
4.
Бергсон, А. Опыт о непосредственных данных сознания [Текст] / Пер с франц. // Бергсон. А. Собр. соч. в 4-х томах. Т. 1. М.: Московский клуб, 1992. С. 51–155.
5.
Булез, П. Ориентиры I. Воображать. Избранные статьи [Текст] / Пер. с фр. Б. Скуратов. М.: Логос-Альтера, Eccehomo, 2004. С. 74.
6.
Гегель, В.Ф. Эстетика в 4-х томах [Текст]. Том 2. М.: Искусство, 1969. С. 231.
7.
Гумбрехт Х. У. Производство присутствия: чего не может передать значение [Текст] / Пер. с англ. С. Зенкина. М.: Новое литературное обозрение, 2006. 184 с.
8.
Делёз, Ж. Логика смысла [Текст] / Пер. с фр. Я. И. Свирского. М.: Академия, 1995. С. 54–61.
9.
Делёз, Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? [Текст] /Пер. с фр. и посл. С. Н. Зенкина М.: Институт экспериментальной социологии, СПб.: Алетейя, 1998. С. 8, 9, 215.
10.
Деррида, Ж. Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук [Текст] // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. М., 2000. С. 409–410. С. 409, 410.
11.
Кун, Т. Структура научных революций [Текст] / СПб.: Пер. с англ. М.: «Из-во АСТ», «Ермак», 2003. 365, [3] c.
12.
Лахенман, Х. К проблеме структурного мышления в музыке [Текст] / Х. Лахенман// Музыкальная культура Федеративной Республики Германии Symposium Leningrad 1990. Gustav Boss Verlok Kasse 1994. С. 103–110.
13.
Лиотар, Ж.-Ф. Состояние постмодерна [Текст]. М., СПб.: Алетейя, 1998. С. 99.
14.
Петрусева, Н. Пьер Булез. Эстетика и техника музыкальной композиции [Текст]. М., 2002. 350 с.
15.
Петрусева, Н. Музыкальная композиция ХХ века. Структуры, методы анализа. В 2-х частях [Текст]. Часть 1. Пермь, 2006. 240 с.
16.
Петрусева, Н. А. Траектории: Лахенман, Адорно, Арто, Бодрийяр. 9 тезисов к интерпретации музыки Лахенмана [Текст] // Обсерватория культуры. 2012. № 6. С. 64–71.
17.
Платон. Тимей [Текст] / Пер. с древнегреч. С. С. Аверинцева. Общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи // Платон. Собр. соч. в 4-х томах. Том 3. М.: Мысль, 1993. С. 421–500.
18.
Пруст, М. Обретенное время [Текст] / Пер. с фр. А. Смирновой. СПб.: Амфора, 2007. С. 246, 249.
19.
Рансьер, Ж. Разделяя чувственное [Текст]. СПб.: Изд-во Европейского университета, 2007. C. 96.
20.
Хабермас, Ю. Философский дискурс о модерне [Текст] / Пер. с нем. М.: Весь мир, 2003. С. 13.
21.
Хабермас, Ю. Модерн – незавершенный проект [Текст] : [Электронный ресурс] : URL: http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/Philos/Article/Hab_Modern.php.
22.
Хайдеггер, М. Бытие и время [Текст] / Пер. с нем. В.В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997. С. 260–267.
23.
Холопов, Ю. Новые парадигмы музыкальной эстетики ХХ века [Текст] : [Электронный ресурс] : http://www.kholopov.ru/
24.
Филиппов, С. М. Феноменология и герменевтика искусства (музыка – сознание – время): исследование [Текст]. Пермь, 2003. 300 c.
25.
Фуко, М. Археология знаний [Текст] / Пер. с фр. Киев: Ника-цент, 1996. С. 202.
26.
Born, G. Rationalizing culture. IRCAM, Boulez, and the Institutionalization of Musical Avant-Garde [Текст]. California, 1995. P. 55.
27.
Boulez P. Penser la musique aujourd’hui [Текст]. Paris, 1963. Нем. пер.: Musikdenken heute 1 [Текст]. Mainz, 1963. S. 35–36.
28.
Boulez, P. Notes of an Apprenticeship [Текст]. New York, 1968. P. 224–225, 346.
29.
Boulez, P. Orientations. Collected Writing’s by Pierre Boulez edited by Jean-Jacques Nattiez [Текст] / trans. вy M. Cooper. Hаrvard Univ. Press. Cambridge, 1986. P. 73, 98.
30.
Boulez, P. Stocktakings from an Apprenticeship [Текст]. Oxford: OUP, 1991. P. 16.
31.
Boulez-Cage Correspondence. Documents, collected and introduced by J.-J. Natties [Текст] / Engl. trans. by R. Samuels. Cambridge Univ. Press, 1993. P. 31, 40, 91, 94,
32.
Boulez, P. Leitlinien. Gedankengänge eines Komponisten [Текст]. Bärenreiter. Metzler. Kassel 2000. S. 17, 62, 66.
33.
Dahlhaus, C. Schönberg und andere [Текст]. Mainz: Schott., 1978. S. 350.
34.
Danuser H. Die Musik des 20. Jahrhunderts [Текст] . Laaber, 1984. S. 90.
35.
Lachenmann, H. Musik als existentielle Erfahrung. Schriften 1966–1995 [Текст]. Breitkopf & Härtel. Wiesbaden – Leipzig – Paris, 2004. S. 20, 54–62, 162, 163.
36.
Stockhausen on music. Lectures and Interviews compiled by Robin Maconie [Текст]. Marion Boyars. London, New York, 1989. Reprinted 2000. P. 33.
37.
Stockhausen, K. Texte zur Muzik 1977–1984. Bd. 5: Komposition [Текст]. Köln: DuMont, 1989. S. 669–700.
38.
Stockhausen, K. Manifesto for the Young [Текст] // Stockhausen, K. Towards a Cosmic Music / translated by T. Newill. Element Books Limited, 1989. P. 44–47.
39.
Xenakis, J. Formalized Music. Thought and mathematics in composition [Текст]. London-Bloomington. Indiana Univ. Press., 1971. P. 181.
References (transliterated)
1.
Adorno, T. Esteticheskaya teoriya [Tekst] / Per. s nem. A. V. Dranova. M.: Respublika, 2001. C. 234, 311, 323.
2.
Adorno, T. Filosofiya novoi muzyki [Tekst] / Per. s nem. B. Skuratova. M.: Logos, 2001. S. 17, 270.
3.
Bad'yu, A. Delez «Shum bytiya» [Tekst] / Per. s frants. i posl. D. Skopina. Fond nauchnykh issledovanii «Pragmatika kul'tury». M.: Logos-al'tera, 2004. S. 10, 19.
4.
Bergson, A. Opyt o neposredstvennykh dannykh soznaniya [Tekst] / Per s frants. // Bergson. A. Sobr. soch. v 4-kh tomakh. T. 1. M.: Moskovskii klub, 1992. S. 51–155.
5.
Bulez, P. Orientiry I. Voobrazhat'. Izbrannye stat'i [Tekst] / Per. s fr. B. Skuratov. M.: Logos-Al'tera, Eccehomo, 2004. S. 74.
6.
Gegel', V.F. Estetika v 4-kh tomakh [Tekst]. Tom 2. M.: Iskusstvo, 1969. S. 231.
7.
Gumbrekht Kh. U. Proizvodstvo prisutstviya: chego ne mozhet peredat' znachenie [Tekst] / Per. s angl. S. Zenkina. M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2006. 184 s.
8.
Delez, Zh. Logika smysla [Tekst] / Per. s fr. Ya. I. Svirskogo. M.: Akademiya, 1995. S. 54–61.
9.
Delez, Zh., Gvattari F. Chto takoe filosofiya? [Tekst] /Per. s fr. i posl. S. N. Zenkina M.: Institut eksperimental'noi sotsiologii, SPb.: Aleteiya, 1998. S. 8, 9, 215.
10.
Derrida, Zh. Struktura, znak i igra v diskurse gumanitarnykh nauk [Tekst] // Frantsuzskaya semiotika: Ot strukturalizma k poststrukturalizmu. M., 2000. S. 409–410. S. 409, 410.
11.
Kun, T. Struktura nauchnykh revolyutsii [Tekst] / SPb.: Per. s angl. M.: «Iz-vo AST», «Ermak», 2003. 365, [3] c.
12.
Lakhenman, Kh. K probleme strukturnogo myshleniya v muzyke [Tekst] / Kh. Lakhenman// Muzykal'naya kul'tura Federativnoi Respubliki Germanii Symposium Leningrad 1990. Gustav Boss Verlok Kasse 1994. S. 103–110.
13.
Liotar, Zh.-F. Sostoyanie postmoderna [Tekst]. M., SPb.: Aleteiya, 1998. S. 99.
14.
Petruseva, N. P'er Bulez. Estetika i tekhnika muzykal'noi kompozitsii [Tekst]. M., 2002. 350 s.
15.
Petruseva, N. Muzykal'naya kompozitsiya KhKh veka. Struktury, metody analiza. V 2-kh chastyakh [Tekst]. Chast' 1. Perm', 2006. 240 s.
16.
Petruseva, N. A. Traektorii: Lakhenman, Adorno, Arto, Bodriiyar. 9 tezisov k interpretatsii muzyki Lakhenmana [Tekst] // Observatoriya kul'tury. 2012. № 6. S. 64–71.
17.
Platon. Timei [Tekst] / Per. s drevnegrech. S. S. Averintseva. Obshch. red. A. F. Loseva, V. F. Asmusa, A. A. Takho-Godi // Platon. Sobr. soch. v 4-kh tomakh. Tom 3. M.: Mysl', 1993. S. 421–500.
18.
Prust, M. Obretennoe vremya [Tekst] / Per. s fr. A. Smirnovoi. SPb.: Amfora, 2007. S. 246, 249.
19.
Rans'er, Zh. Razdelyaya chuvstvennoe [Tekst]. SPb.: Izd-vo Evropeiskogo universiteta, 2007. C. 96.
20.
Khabermas, Yu. Filosofskii diskurs o moderne [Tekst] / Per. s nem. M.: Ves' mir, 2003. S. 13.
21.
Khabermas, Yu. Modern – nezavershennyi proekt [Tekst] : [Elektronnyi resurs] : URL: http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/Philos/Article/Hab_Modern.php.
22.
Khaidegger, M. Bytie i vremya [Tekst] / Per. s nem. V.V. Bibikhina. M.: Ad Marginem, 1997. S. 260–267.
23.
Kholopov, Yu. Novye paradigmy muzykal'noi estetiki KhKh veka [Tekst] : [Elektronnyi resurs] : http://www.kholopov.ru/
24.
Filippov, S. M. Fenomenologiya i germenevtika iskusstva (muzyka – soznanie – vremya): issledovanie [Tekst]. Perm', 2003. 300 c.
25.
Fuko, M. Arkheologiya znanii [Tekst] / Per. s fr. Kiev: Nika-tsent, 1996. S. 202.
26.
Born, G. Rationalizing culture. IRCAM, Boulez, and the Institutionalization of Musical Avant-Garde [Tekst]. California, 1995. P. 55.
27.
Boulez P. Penser la musique aujourd’hui [Tekst]. Paris, 1963. Nem. per.: Musikdenken heute 1 [Tekst]. Mainz, 1963. S. 35–36.
28.
Boulez, P. Notes of an Apprenticeship [Tekst]. New York, 1968. P. 224–225, 346.
29.
Boulez, P. Orientations. Collected Writing’s by Pierre Boulez edited by Jean-Jacques Nattiez [Tekst] / trans. vy M. Cooper. Harvard Univ. Press. Cambridge, 1986. P. 73, 98.
30.
Boulez, P. Stocktakings from an Apprenticeship [Tekst]. Oxford: OUP, 1991. P. 16.
31.
Boulez-Cage Correspondence. Documents, collected and introduced by J.-J. Natties [Tekst] / Engl. trans. by R. Samuels. Cambridge Univ. Press, 1993. P. 31, 40, 91, 94,
32.
Boulez, P. Leitlinien. Gedankengänge eines Komponisten [Tekst]. Bärenreiter. Metzler. Kassel 2000. S. 17, 62, 66.
33.
Dahlhaus, C. Schönberg und andere [Tekst]. Mainz: Schott., 1978. S. 350.
34.
Danuser H. Die Musik des 20. Jahrhunderts [Tekst] . Laaber, 1984. S. 90.
35.
Lachenmann, H. Musik als existentielle Erfahrung. Schriften 1966–1995 [Tekst]. Breitkopf & Härtel. Wiesbaden – Leipzig – Paris, 2004. S. 20, 54–62, 162, 163.
36.
Stockhausen on music. Lectures and Interviews compiled by Robin Maconie [Tekst]. Marion Boyars. London, New York, 1989. Reprinted 2000. P. 33.
37.
Stockhausen, K. Texte zur Muzik 1977–1984. Bd. 5: Komposition [Tekst]. Köln: DuMont, 1989. S. 669–700.
38.
Stockhausen, K. Manifesto for the Young [Tekst] // Stockhausen, K. Towards a Cosmic Music / translated by T. Newill. Element Books Limited, 1989. P. 44–47.
39.
Xenakis, J. Formalized Music. Thought and mathematics in composition [Tekst]. London-Bloomington. Indiana Univ. Press., 1971. P. 181.
Ссылка на эту статью

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи


Другие сайты издательства:
Официальный сайт издательства NotaBene / Aurora Group s.r.o.
Сайт исторического журнала "History Illustrated"